Форум » Диссертации, догматические и умозрительные » Символичность у Дюма » Ответить

Символичность у Дюма

Орхидея: В этой теме хотелось бы поговорить о символичности в произведениях Дюма. В первую очередь в мушкетёрской трилогии. Где-то можно разглядеть аллегории, подозрительные совпадения, сюжетную деталь взявшуюся неспроста и т п.

Ответов - 300, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 All

Орхидея: В "ВдБ" в главе "Среди женщин" в рассуждениях д'Артаньяна об Арамисе есть слова: "как знаменитый Фиеско, сделал свой ложный шаг на палубе коробля и погиб в морской пучине". А ведь меткое сравнение. Арамис, так же генуэзкий граф, умудрился потерпеть поражение уже после того, как фактически одержал победу. И у Шиллера в пьесе, которую Дюма знал и даже переводил на французский, Фиеско погибает от руки своего товарища Веррины, столкнувшего его в море. А Веррина, роптавший на тиранию и выступавший против неё, после этого возвращается к тирану. Вот и параллель с Фуке. Кстати, заговор Фиеско был очень популярным сюжетом в 16-17 веках, а у кардинала де Реца есть произведение посвященное этой истории (один из источников, которым позже будет пользоваться Шиллер).

Орхидея: Посетила мысль о том, что не случайно мушкетеры участвовали в постройке эшафота Карлу 1. Да, они старались спасти короля, верные дворянскому долгу, но в то же время по факту приготовили для него место смерти. Так же, как дворянство в предреволюционный период, неосознанно и желая совсем обратного, вырыло яму монарху, а, соответственно, и себе, то бишь дворянству,.

Стелла: В любой революции заложено смертоносное зерно, как и в любом классе, который сам себя изживает, таится яд, который разъедает все вокруг.


Стелла: . Я знакомлю моего читателя с героем, жившим тысячу лет тому назад, но сам остаюсь для читателя неизвестным; по своему желанию я заставляю его любить или ненавидеть персонажей, и мне нравится внушать читателю любовь или ненависть к ним, хотя сам я читателю без-различен. Есть в этом что то грустное, что то несправедливое, чему я хочу противиться. Я стараюсь быть для читателя чем то большим, нежели повествователь, о ком каждый составляет представление в зеркале собственной фантазии. Я хотел бы стать существом живым, осязаемым, неотделимым от общей жизни, наконец, чем то вроде друга, настолько близкого всем, что, когда он приходит куда бы то ни было – в хижину или во дворец, – не требуется его представлять, по-скольку все его узнают с первого же взгляда. Таким образом, мне кажется, я умер бы не окончательно; да, могила приняла бы меня, умершего, но мои книги помогли бы мне остаться в живых. Через сто лет, через двести, через тысячу лет, когда все изменится – и нравы, и одежда, и языки, и человеческие расы, – я вместе с одним из моих томов, выдержавших испытание временем, воскрес бы сам, подобно человеку, который попал в кораблекрушение, но которого находят плавающим на доске посреди океана, поглотившего его судно вместе с остальными пассажирами. Часто, когда Господь, казалось бы, отводит свою руку от земных дел, он на самом деле, склонившись над Землей, запечатлевает на ней одно из решающих событий, что изменяют облик человеческих обществ. Ведь небеспричинно же принц, завоевавший любовь народа, державший в своей руке счастье Франции, созидавший в своих замыслах будущее мира, однажды утром садится без спутников в открытую коляску и погоняет двух лошадей, и те разбивают ему голову о мостовую и останавливаются сами по себе в сотне метров от того места, где они убили хозяина. Я писал в то время: если Провидение, убивая герцога Орлеанского, не ставило себе целью благо всего человечества, то в таком случае оно совершило преступление; как же тогда сочетать эти два слова – «Преступление» и «Провидение»?! Нет! Провидение повелело, чтобы монархии клонились к распаду; в бронзовой книге судеб оно заранее начертало дату установления той будущей республики, которую я предсказал самому королю в 1832 году . И вот Провидение встречает на своем пути препятствие для своих целей: то была популярность принца солдата, принца поэта, принца артиста; Провидение устранило препятствие, и, таким образом, в определенный день между рухнувшим троном и рождающейся республикой не обнаружилось ничего, кроме пустоты. Что ж, по моему глубокому убеждению, то же самое происходит с только что умершим выдающимся человеком, убитым той же рукой, что простирается над каждой личностью, над народами и мирами. Маршал Бюжо представлял собой препятствие для рождающейся республики; Бог нанес равно неожиданные удары и по воину, оказавшему сопротивление прогрессу, и по принцу, боровшемуся за него. Оба умерли: один – унося с собой в могилу прошлое, другой – унося с собой в могилу будущее. ...поступь народов не торопят и не замедляют – за нею следуют. Если ее торопят – совершают такую же ошибку, какую допустил царь Петр Первый по отношении к России; если ее замедляют – совершают та-кую же ошибку, какую допустил король Луи Филипп по отношению к Франции. Социальное движение имеет свои законы, также как движение Земли; слеп тот, кто, глядя на Солнце, воображает, что это Солнце движется, а Земля остается недвижной. – Вы хотите сказать, что мы реакционеры… – Не позволит ли мне господин маршал досказать свою мысль? – Конечно, черт возьми! – Итак, вы человек, который стал бы всячески меня успокаивать по ту сторону Альп и который всячески запугивает меня в этом зале. – И почему же так? – Потому что тот, у кого мы находимся, слишком уж настроен на борьбу и будет бороться, если его союзниками станут люди вашего масштаба. В моих же глазах это борьба подобна борьбе Иакова с ангелом . Ангел восторжествует. – В таком случае это ангел погубитель? – Нет, наоборот, ангел восстановитель. – Вы хотите, чтобы мы поддались этому движению? – Я хочу лучшего: хочу, чтобы вы им управляли. Всегда найдется что делать с тем, кто жив, и нечего делать с тем, кто мертв. Живет настоящее и будущее, а умерло прошлое. И вот вы погружаетесь в прошлое, в то время когда у вас есть будущее. Это было ошибкой Карла Десятого , это было ошибкой Луи Филиппа. Боюсь, как бы такое не стало ошибкой и Луи Наполеона. – Вы высказывали такие мысли герцогу Орлеанскому? – Конечно, я ему это говорил. – И вы верите, что, став королем, он последовал бы вашему совету? – Если бы он стал королем, ни Европа, ни Франция не оказались бы в том положении, в каком они ныне находятся, поскольку, если бы он стал королем, новая революция не свершилась бы. – Двадцать четвертое февраля – это случайное происшествие: его можно было предусмотреть и ему можно было помешать. – Двадцать четвертое февраля, как все великие катаклизмы, пришло в свой час . Двадцать четвертое февраля – это революция не только французская, это революция мировая. Посмотрите на Европу в три различные эпохи – двадцать первое января тысяча семьсот девяносто третьего года , двадцать девятое июля тысяча восемьсот тридцатого года и двадцать четвертое февраля тысяча восемьсот сорок восьмого года, – и вы увидите, какой прогресс совершили республиканские идеи за шестьдесят лет. В тысяча семьсот девяносто третьем году все народы, призванные нами к освобождению, поднялись против нас . В тысяча восемьсот тридцатом году некоторые народы просыпаются, возмущаются, сражаются; но борьба эта разрозненная, короткая, вскоре подавленная. В тысяча восемьсот сорок восьмом году – это шлейф пламени, идущий от Парижа, тянущийся вдоль Рейна, достигающий Дуная, простирающийся до Тибра на юге и до Вислы на севере . Через неделю после провозглашения Французской республики две трети Европы охвачены огнем, и на этот раз, как видите, пожар распространяется, вместо того чтобы затухать. Уже не конституций просят народы, а требуют полноты своих свобод. Слово «республика» звучит по-всюду. В Берлине, Вене, Флоренции, Риме, Палермо народы взрослеют, их руки, их мысль становятся сильными; они больше не хотят королевской опеки над собой . Итак, не было причин колебаться: следовало стать во главе народов, нужно было сделать словом то, чего Наполеон не смог сделать мечом. Он потерпел поражение в своем стремлении завоевать тела, ему следовало попытаться завоевать души. Поверьте мне, со стороны первого президента Французской республики было бы прекрасно проповедовать крестовый поход ради завоевания всеобщей свободы и создания великого союза народов. Александр-Дюма-отец. " Джентльмены Сьерра-Морены"

Папаша Бюва: Действительно, Дюма стал другом, с которым беседуют третий век многие поколения читателей по всему миру. Не занудным умником, вещающим "высокие истины", а другом верным жизнерадостным, остроумным, интересным рассказчиком, другом с которым всегда интересно. А Петра Первого ненавижу.

Орхидея: Дюма тут буквально прямым текстом изложил свою концепцию Провидения.

Стелла: Более того, у него это проходит в целой серии очерков и романов. Как и варианты встреч живого героя с духом умершего. Но той силы, с которой это уписано в Виконте, я пока еще не прочитала. И, честно говоря, не думаю, что найду.

Viksa Vita: Стелла пишет: выдержавших испытание временем, воскрес бы сам, подобно человеку, который попал в кораблекрушение, но которого находят плавающим на доске посреди океана, поглотившего его судно вместе с остальными пассажирами. Потрясающе. Главное, что сбылось!

Стелла: Viksa Vita , это не я сказала, это Дюма!

Дженни: ДРУЗЬЯ! ДОБРОГО ВСЕМ ВАМ ВРЕМЕНИ СУТОК! Я согласна с Вами. СТЕЛЛА! Сила внутренней символике Дюма, в особенности, в тех заключительных, завершающих главах "Виконта де Бражелона", где говорится о видении странном, уже в агонии, Атоса, - просто неимоверна! Дух, еще живого. встречается во сне, в непредсказуемом небытие, с Духом уже умершего..Нежный и любящий отец видит сына, что бледный и безмолвный, незримо для всех, но только не для него! - бесшумно отрываясь от земли, удаляется на Небо. И не зря, совсем недаром, глава эта у Дюма прозвана именно "Ангел Смерти"..Совсем не зря. И неведомо нам, Душа ли это Рауля, принявшая в себя и Любовь и необъятную муку, звала ли отца за собой..Ангел ли Смерти, принявший облик горячо любимого сына, властно стоял перед мысленным взором отца. Кто знает, может быть здесь верно и - последнее. Мне почему-то думается, что это - именно так.. Последняя встреча Атоса, Рауля, Арамиса и Портоса.. Уже тогда знают, всем Сердцем горько предчувствуют они, что эта встреча - для них - прощание. А дальше - вечная разлука. И это неудержимое, горячее, внезапное желание обнять Портоса, и Сердце сдавливающая, и грудь и горло, непонятно откуда, вдруг взявшаяся тяжесть, и объятия Арамиса, столь же горящие и неудержимые, как прежде, еще в дни их кипящей молодости, когда кровь - горяча и бурлива, а Душа - вновь полнится Надеждой, - это словно предсказание Ангела Смерти. И белые и лунные плащи всадников растворяются осколками в ирреальном и иррациональном, в полночном и лунном, безбрежном и белом, цветы смерти вдыхающем, небытии. И та встреча на о.Сен-Маргарет с д Артаньяном..Плохая примета..Он не мог улыбнуться им - Атосу и Раулю, отцу и сыну, своим верным и давним, ускользающим в вечность, друзьям. Он мог поворотить, и вспять, коня, своего лихого скакуна. Чтобы вернуться вновь - навстречу им. Но он не мог уже вспять поворотить - ВРЕМЯ..Плохая примета - возвращенье.. И, да, мне как-то, по человечески, интуитивно ближе, когда властный и искушенный во всех подноготных и подоплеках, во всех хитросплетениях и кознях, и таинствах и тайнах, глубинах сокровенных, плодящихся, как кролики интриг, прелат, дорвавшийся и вершин и тайной власти, и ставший Генералом Ордена иезуитов, что исповедует и разделяет принцип "Лги и лжесвидетельствуй, но ТАЙНЫ - никому не открывай!", созданный в свое время нищенствующим изгнанником-монахом, испанцем и доминиканцем, Игнасио Лойолой, искушает властью, и земною, неопытного принца, похищенного и им самим - так гениально, в сути-сущности, и просто, из недр и каменных мешков, и "пУгала"тоскливого Бастилии, чем аналогичный эпизод в том же самом "Исааке Лакедеме", где своими словами изложен, еще по Библии, загадочный рассказ об искушеньи СЫНА БОЖЬЕГО, И Духом ада, Князем Тьмы. И, вспомните. друзья, о словах д Артаньяна, да все на том же мрачном, и Богом забытом, нестерпимо угрюмом и буром от покосившихся навзничь ли трав,не лишенного все же своеобразной поэзии, диком и своевольном местечке, - острове Сен-Маргерит, месте вечного и страшного заключения "Железной Маски", словах, невольно прозвучавших в их странном и неотвратимом, как Рок, диалоге с Атосом: "Никогда вы не скрывали в себе более страшной, более пагубной, тайны. У меня есть роковое предчувствие, что те, кто волею прОклятого случая, так или иначе, соприкоснуться с ней, - погибнут. И погибнут - плохо.." Прислушайтесь к той огненной лаве, что хлещет, болящим, и нескончаемо ль отчаянным потоком, и нахлынувшей отчаяньем неимоверным и непереносимым, к той неистовой и бешеной буре страдания, что рвется властно и кроваво, из нагой и разверстой, и зияющей раны в горячей груди.И прорвется затаенною эмоцией, и рванется с лихвой и через край, в финале. Ангел Смерти, незримо и нездешне присутствующий при этом странном и оборвавшемся внезапно диалоге, сдается мне, не преминул шепнуть свое здесь - СЛОВО. И Кто-то не пускал Атоса - причем дважды!, - в паломничество к другу, чтобы отдать последнюю дань Памяти и славному Портосу. КТО?! Рауль предупредил отца во сне о гибели отважного бесстрашного Портоса. А Ангел Смерти, уже тогда невидимо стоявший в изголовье у больного, Атосу путь вновь преградил. Магия мистики? Да. И несомненно. Уходят две Души на Небо. Рауль всецело и сполна, по капельке, до дна, безумьем Рока ли отдавшийся, и - смерти. И Ангел, ледяным и белым поцелуем, вдохнувшим смерть и Рок - в отца. Незримою, неведомою нитью, еще при, Жизни, связаны их Души. Невидимой и неразрывной нитью связала их отныне - Смерть. И странной, темной кабалистикой, - учением о Душах мертвых, - и бредом воспаленно-рваным умирающего, покажутся на поле брани. в Театре войн, слова, и маршала ли Франции, их друга д Артаньяна: "Атос , Портос, до встречи! Арамис, прощай же - навсегда!" И одиночество ли Арамиса, пресытившегося и своей. и безграничной властью, Жизнью, что обернулось для последнего, проклятьем и заклятьем, что отдано и в жертву, на закланье, своим исчезнувшим навеки, и поцелуем Неба, смерти, уже навек отмеченным друзьям, и чья Душа - теперь навечно выгоревшая и черным угольем, дотла сожженная, опустошенная и выпотрошенная до дна, и раскаленная и добела и докрасна, и омертвевшая, и жаром Солнца опаленная, пустыми мертвыми глазницами глядящая в запретное безвременье,в безмолвие беззвучье окунувшись, и лавой тайною застывшая пустыня, иль берег вечности безбрежной, в отравленной агонии, внезапно ли открывшийся, вдруг распахнувшийся ему..прощальным ли наитием, чутьем, нутром, - причудливо нахлынувшим видением, и внутренним ли взором, в оброненной, и скрытой тьмою Ночи, фразе, невольно здесь предстали перед Ним. Дюма - в который уже раз! - вновь задал нам свою невероятную, непостижимую, не достижимую, и в бесконечности, загадку. И огоньком символики и таинства мерцает, и для потомков, творчество Дюма. Приворожить к себе. и мудрой, вещей, волшебной тайной мистики, что сказывает нам порой вещун ли мудрый, вещий - Сердце, сей автор - МАСТЕР был. МАСТАК. Спасибо!

Стелла: Дженни , вы знаете, мне понравилась ваша мысль о возвращении. Она мне созвучна. Есть места, куда я никогда не вернусь, и есть воспоминания, к которым нет смысла возвращаться. И такими могут быть, и такими являются многие книги. Каждый человек находит их для себя. (я говорю о тех, кто читает еще что-то, кроме телефонных сообщений). Но я, перечитывая Виконта, в чем-то завидую четверке. Точнее - троим из них: их уходу из жизни. Каждый ушел согласно тому внутреннему стержню, который был у него в жизни. Каждый окончил жизнь в соответствии со своим внутренним миром. Портос - не сдаваясь стихиям, потому что сам - стихия. Д'Артаньян - воин, и уходит в бою. Атос - это Любовь, и его смерть обусловлена его умением отдать любви всего себя.

Дженни: Начну, пожалуй, я с цитаты: "Атос - это ЛЮБОВЬ. И его смерть обусловлена его умением отдать Любви - всего себя." О, как Вы прАвы здесь, и глубоко, и справедливо, и снова мудро, СТЕЛЛА! Да, и Портос, это именно - СТИХИЯ. Д Артаньян - это доблестный воин, мудрый и отчаянно хитрый, как черт, безрассудно отважный и храбрый боец. Он словно изначально предназначен для войны. И поле боя, И сам Театр военных действий, в решающей схватке, как мы видим, и поглотили вновь, его. И, несомненно, у каждого из них и свой особый и словно предопределенный, и словно предрешенный, и уникальный и железный, и внутренний ли стержень. А мысль о возвращении..Так ведь она была еще заявлена, и подсознательно заложена, в "Юноне.."! Я просто, извините, вспомнила ее. И поделилась с Вами, ею.. И у меня есть, не скрою вот, и мысли и места, к которым я бы тоже не хотела возвращаться.. "Зачем же гоняться, о романтический Мастер, за тем, что давным давно - ушло." - так, в свое время, говаривал, и надмирною, звездчатой музыкой, Существо, что вне Времени, и булгаковский Воланд. И каждый из этой уникальной и славной, и удивительного обаяния, четверки, ушел, и в свою Смерть, согласно своим, установленным некогда, внутренним правилам. Согласно своему, и подлинному внутреннему миру. "Ведь мир - это всего-навсего - гостиница, откуда и должно выйти прилично, и предварительно раскланявшись со всеми, и заплатив свои карточные долги". Своя мудрость, и вспоенная горечью, вновь прозвучала в этой, и не лишенной вовсе ли и обреченного цинизма, отдушиной, петлею боли враз захлестнувшей чувства, страсти, фразе звучит в стах, насмешливых и гордых, и графа Монте-Кристо. Мы знаем, как ушли, три мушкетера и Рауль. Но как ушел - Четвертый?! Арамис? Пал жертвою церковной ли, иль козней государственной интриги? Иль одиноким, и пресытившимся Жизнью, и былою славой, больным, слезящимся и вечной мукой, растратившим все силы. - духовные, физические, и, приступом раздавленный, жестокой и безжалостной подагры, и с воспаленным зрением, по-прежнему лукавым и всевластным Князем Церкви, и глубоко несчастным, стариком? Дюма нам ен сказала об этом. Мы можем строить лишь - догадки. Но, почему-то кажется все мне, есть место под могильным кипарисом. куда и в одночасье, придет, с обычною, уже ведь не измышленной тоскою, в себя, в свое нутро, вновь заглянувший Арамис. И будет разговаривать с погибшими друзьями. И под нависшим мхом и дерном, где плачет, и ушедшею легендой, пушистый, белый и медвяный, и плачем вЕтра вспОенный ли ветер, и странный будет ли вестись, оборванный шумящею листвою, прервавшийся в лучах янтарных Солнца, , лишь Духом Жизни сотворенный диалог. И будет задавать сиятельный ли герцог д Аламеда, все подступающие плачем и рыданьем, больным и затаенным к глотке, застывшим комом, и сгустком серебра расплавленной ли соли, не прозвучавшие еще, взором мысленным представшие и вечные, у ходящие и в звездно0дунный беспредел, лишь бесконечность пьющие вопросы. Ему ответит ли и добродушною улыбкой, и простодушный, все простивший, великим Сердцем, мудрый ли, гигант. Которого он знал под прозвищем, и воинским и дружеским, Портоса. Лукаво-веще усмехнется, человек, и за которого, он, Арамис, кусочком Сердца, когда-то не открывший тайны, и в изощренно-лютой пытке, и дал бы изрубить себя в куски. И имя Человека - д Артаньян. И промолчит, и некогда оставленным Ответом, - "о, он, и как всегда молчит!, - и судорожно оперевшись, и на больное, знать, плечо, и третьим ли ушедшим в Смерть, из них - и самый старший. И имя ли принявший, и давней, прошлой неизвестностью, кровавой раной прошлого, - Атос. И Солнце льет на белые ступени деревенской церкви. Что там, за роковой, уловленной тончайшими рецепторами мозга, последней, с неумолимостью-неотвратимость, и в предопределении, и в предрешенности, еще не знаемой, еще неведомой, и глыбой давящей кровинушки-судьбинушки, еще никем не вылитой, еще никем не выпетой, еще Легендой не сложившейся, и сказом,сагой скальда, в чаше боли, еще не выпитой до дна, и песнью-альбою, канцоною сожженной Менестреля, еще не созданной Судьбы, что скрыто там, за вещею чертой? И тайну, таинство ли Смерти, прознают и познают трое. Те, кто давным давно ушел в глубины и пределы. И льющие загадочно неведомой звездой, и в сумрак лунный сорваны, беззвучием-безмолвьем, в безвременья порталы, запределы. Где таинством и бело-льдистым, и музыкой надмирной, вьются, убелены и вечным мхом, и бархатно-бахромчатым, вечнозеленым шелком ли плющом, в таинственной ли сини и загадке, и распушенные в хвосте мерцаньем и сияньем вечно-белым, в беззвучье космоса ли льющейся кометы, и в черных дырах и провалах. мерцающие лунные сады. И пьют душистые и льдистые, и смерти ли нездешние и вещие, и опьяненные забвенья Нежностью, заплаканные Светом, багряным и осенним,и смерти вещие, и опьяненные тоскливым ли дурманом, так обожженно-светлые цветы, и ловят вновь огнистую и пламенную, луною колдовской и ведовской, и лавой растворенного вулкана, в осколке Солнца, неземную влагу, глотают выплаканный и неизреченно-несказАнный, и лунной, невесомой взвесью, закапанный, заплаканный ли дождь. И прозвучит, оставленный когда-то, и взалканный и жаждой Знанья, необозримой властью Духа Смерти, и во Вселенной, нездешним вновь сиянием-мерцанием, и раною, нагою и разверстой, оскаленно зияющие дыры, неповторимо и непереносимо, безмерной мукой сорванный Ответ. Так ЧТО там, за чертой?..И странный диалог ли оборвется. Одним лишь словом, и вдохом-выдохом ли, - "ЖИЗНЬ". ДРУЗЬЯ МОИ! И у кого какое мнение сложилось, и на сей вот, на откуп отданный Вам, счет?

Констанс1: Дженни , а по моему , Арамис оставлен Автором в живых, потому что право на достойную смерть ему еще надо заслужить. Из всех его грехов, самые непростительные те, которые он совершил против друзей, которые привели к гибели Портоса, а ведь барон ТАК хотел ЖИТЬ. Д Артаньян через 4 года простил Арамиса, просто потому, что их осталось только двое. А вот Атос в Бражелоне, когда все еще были живы, угадал, что Арамис использовал Портоса вслепую ради собственной выгоды и этого он Д Эрбле не простил. Хотя и продолжал его любить.Из сердца вырвать не смог. И совершенный грех Арамису надо отмолить в земной жизни, чтобы иметь надежду в другой надземной встрнтиться с друзьями. Именно поэтому он, единственный в конце Трилогии- жив.

Стелла: Констанс1 , ты знаешь, я еще не припомню, чтобы кто-то еще высказал такую идею: Арамис жив, только чтобы заслужить прощение. И мне эта мысль нравится больше всех предположений!

Орхидея: У Дюма посмертного воздаяния за грехи обычно не бывает, всё прилетает ещё на земле. Некоторые персонажи расплачиваются за содеянное жизнью. Те же, для кого смерть не кара, ещё каким-либо образом. С тем, что Атос Арамис не простил, вы и так знаете, я не согласна. Тем более, в слове "absolution" имеется определенный оттенок: 1) юр. судебное решение об освобождении от наказания, абсолюция 2) церк. отпущение грехов Это не совсем прощение или оправдание в бытовом смысле. Но это спор, заводившийся уже множество раз.

Стелла: Орхидея, это действительно"оправдание", "отпущение грехов". Человек Церкви просит оправдания своего поступка не у Бога, а у друга?! Это ему важнее и нужнее, чем прощение Господа? Неужели для циника Арамиса наступило полное неверие в то, что он проповедовал всю жизнь? Это потрясающе - и очень верно. Бог - это ремесло для Арамиса. Это его профессия. Но, когда наступил страшный момент в его жизни, крах всего, что он так долго возводил, ему нужно человеческое оправдание своего поступка, здесь, сейчас и конкретно. От того, в чьем участии, в чьей оценке, в чьей совести и порядочности он уверен не меньше, чем в Боге. Бог будет потом, когда закончится действие и наступит время размышлений. А сейчас ему нужно прощение для своей совести, которая нечиста. Потому и краснеет епископ.

Дженни: ДАМЫ! КОНСТАНС! Мысль Ваша о том, что Арамису еще надо заслужить у Неба прощения, чтобы встретить достойную смерть, и замолить свой грех перед Портосом, глубока и своеобразна. И мне также она по Душе. Как и СТЕЛЛЕ. ОРХИДЕЯ! Я тоже думаю, что Атос все же простил Арамиса. Да, Атос знал, Арамис использовал Портоса. "Это доверчивое и большое Дитя" - как нередко называл его д Артаньян. Причем использовал - ради собственных амбиций. И Портос действовал вслепую по указке друга, всецело доверяясь тому. "Да, король никогда не поверит, что этот благородный и достойный человек действовал, ничего о том не зная. Впрочем, вы и без меня, хорошо знаете, как Портос делает такие вещи" - об этом Арамис говорит и самому Атосу. Впервые, быть может, не заботясь о том, чтобы скрыть собственное, с каждым часом, и с каждой минутой растущее беспокойство и тревогу. Не стараясь хоть чем-то прикрыть собственную боль. За Портоса. И здесь, милые Дамы, в отношении, как и в его словах, проступает - уже отнюдь не эгоизм. Атос, как Всем Вам отлично известно, знал Арамиса, даже, пожалуй, получше, чем тот знал сам себя. Его скрытный и лукавый ум и властный, энергичный характер, он постигает - до тонкостей.И в сущности, принимает его, таким, каков он есть на самом деле. Также, впрочем, как и всех остальных своих друзей. Помните, он говорит, и в последнем прощании, прежде чем белые плащи всадников уже навечно растворятся в лунной и серебристой, и белыми туманами пронизанной ночи, чтобы, подобно бледным призраком исчезнуть в своем и мороке ли наважденьи, и скрыться вновь в своем небытии, ;Это было великим Замыслом. Но и великой ошибкой. Да, я оправдываю вас, если вы и впрямь ставили своей целью отомстить угнетателю за слабого и угнетенного.". И, говоря это, Атос ничуть не обманывался сам. Хотел он здесь поверить, и до конца ли, Арамису? Да. Безусловно, да. Но его мучительно терзали непримиримые сомнения. В том, что его друг затеял всю эту, действительно гениальную, великую интригу - ТОЛЬКО! с этой целью. И не преследуя при этом хоть малую толику своей и личной выгоды. И что случится тогда с беднягой Портосом, когда заговор уже открылся. - вот что, и основательно, и уже на подсознательному уровне, интуитивно мучило его. Словно он тогда уже что-то - ЗНАЛ.. Отсюда, скорее всего, та поразительно холодная настойчивость, с которой он просил Арамиса позаботиться о добродушном великане. А ведь Арамис нашел в себе внутренние силы и немалое мужество, чтобы открыться перед Портосом..Уже там, на Бель-Иле. В Бретани. Подле трагических стен пещеры Локмария.. И Портос ведь не только отпустил своему другу его великий грех. Он сделал - больше. Гораздо больше. Он - ПРОСТИЛ. Атос не смирился со страшной и лютой гибелью Портоса. О нет! Но вырвать из своего Сердца Арамиса - это было бы немыслимо и для него. КОНСТАНС, Вы в этом - ПРАВЫ! Считал ли он епископа ли ваннского виновником того, что случилось на Бель-Иле? Сложная тема. Я думаю, что неизмеримо и безмерно бОльшую и часть вины, за Арамисом он - признал. Кроме того, ему было слишком хорошо известно, чем кончаются для заговорщиков их неудавшиеся заговоры и бунты против существующей власти и режима, по сути, здесь - против короля. (последнее к тому же граф де Ла Фер умудрился познать и на собственной шкуре, когда резал без ножа, и правду-матку, в лицо, и королю!) А кроме того, о том повествует сама лишь госпожа История - свидетель ведь живой и беспристрастный. Самих времен, веков, и, словно в небыль канувших, и в прошлое ли минувших, эпох старинных, древних, и вещей их взаимосвязи, отмеченный и мудростью, Свидетель! Почему Арамис в завершении трилогии остается - жив - один из всей четверки? Дюма оставил этот нам вопрос - открытым. Было ли это своего рода наказание, иль возмездье, - что оставил автор на прощанье, напоследок своему герою? Да. Возможно, это так. Но мне все почему-то кажется, о Дамы, что ненадолго, Арамис пережил их всех. И очень ненадолго.. Он не мыслил себя, своей Жизни - без них. Без своих, ушедших, и каждый, в свою лишь собственную Смерть, - друзей. Что обратились в вечности - тенями. И, хоть устраивал свои и личные дела, и не без честолюбивой выгоды и для себя, за каждого из них готов был он отдать свою последнюю кровинку. Беспокойный и нервный, лихорадочно горячий и горячечно чуткий, быть может, в свои последние часы, обрел и он в своей истерзанной Душе - спокойствие и мир? То, что не доставало ему порой, и так еще при Жизни.. Самоубийство? Нет! О, тысячу раз - НЕТ! "Он не заслужил - Света". Но, быть может, подобно булгаковскому Мастеру, он заслужил - Покой? Чего ж Вы хотите, о благородные господа и Дамы? "Разрыв Сердца - разве ж это для Вас - плохое объяснение? Ну, что ж, по крайней мере, оно - не хуже и иных других.." Здесь я чуток перефразировала фразу из "Овода" Э.Л.Войнич. Извините!

Стелла: Дженни , если Арамис жил долго - это его кара. Если Бог и он сам простили себя - он должен был бы уйти вскоре после д'Артаньяна. Так я представляю себе один из возможных финалов Трилогии.

Дженни: *PRIVAT*

Дженни: СТЕЛЛА! Ваша дума, Ваше предположение по своему - справедливы. Но в том-то вся и штука, что Дюма - возможно, намеренно! - оставил финал - словно недосказанным, словно незавершенным, незаконченным.. Но, возможно, что здесь, для Арамиса. и возмездие. И вместе с тем - Надежда на искупление. И, как следствие, - Прощение. Быть, может, так оно и есть.

Стелла: Дюма, безусловно, оставил для Арамиса финал открытым. Пусть читатель ломает копья!

Дженни: И это, пожалуй, тоже верно, СТЕЛЛА!

Констанс1: Я думаю, что финал для Арамиса произошел, когда в свое последнее мнгновение Д Арт произнес * Арамис прощай навсегда* и этого никто не понял. Арамиса забыли в полку также как и Атоса и Портоса. А Арамис больше всех стремился достичь славы, даже больше Д Арта , и тут такое. Физически он еще жив, ему есть ради чего, он хочет получит прощение, принеся пользу своей родине - Франции. А вот духовно оказалось, что все к чему он стремился , все то величие, которого он достиг, - суета сует, и он всеми забыт. Остается одно- еще в земной жизни совершить что- то, что одобрили бы его друзья и попытаться уйти подобно им - достойно.

anemonic: Констанс1 пишет: Арамис прощай навсегда Это он сказал, когда понял, что смертельно ранен и умирал. А как иначе? Конечно, навсегда.

Орхидея: Стелла пишет: Орхидея, это действительно"оправдание", "отпущение грехов". Человек Церкви просит оправдания своего поступка не у Бога, а у друга?! Это ему важнее и нужнее, чем прощение Господа? Неужели для циника Арамиса наступило полное неверие в то, что он проповедовал всю жизнь? Это потрясающе - и очень верно. Бог - это ремесло для Арамиса. Это его профессия. Но, когда наступил страшный момент в его жизни, крах всего, что он так долго возводил, ему нужно человеческое оправдание своего поступка, здесь, сейчас и конкретно. От того, в чьем участии, в чьей оценке, в чьей совести и порядочности он уверен не меньше, чем в Боге. Бог будет потом, когда закончится действие и наступит время размышлений. А сейчас ему нужно прощение для своей совести, которая нечиста. Потому и краснеет епископ. Стелла, даже в "ВдБ" Арамис вполне себе в Бога верит. Более того, он считает, что вершит его волю, выступает твердым и острым орудием в его руках. И всё это прекрасно сосуществует со скептицизмом и привычкой искать всему материальное объяснение. В сущности, это действительно сочетаемо. А после провала заговора - вспомните тот абзац из мыслей Арамиса перед побегом, который выкинут переводчиками - он ни в чём не уверен, в том, что избран Богом тоже. Ему кажется, что его крах - это насмешка судьбы над простым смертиным, что человеческие возможности - ничто перед высшими силами, с которыми так неосторожно вздумал тягаться. Это как в азартной игре, маленькие выиграши - приманка, а при попытке сорвать банк человек теряет всё. Но мыслит Арамис всё равно определенными метафизическими сущностями. Я имела ввиду нечно другое. Этот слово "absolution" задаёт отпределенную тональность главе. Атос в этой сцене - судья и исповедник. Личность самого человека в обоих случаях должна нивелироваться, потому что первый говорит от лица Закона, второй - от лица Бога. То есть вопрос о том, прощает ли сам Атос, как личность, вообще не ставится. Роль графу де Ла Фер досталась куда более серьезная и почетная. Он независимый беспристрастный арбитр. Арамис отлично знает, что судьи объективней у него не будет, и что о произошедшем он никогда никому не расскажет на исповеди. А сам он уже запутался, кто прав, кто не прав, где добро, а где зло. Ответ Атоса - это ни прощение или непрощение, исходящее от него самого, это ответ на вопрос прав или не прав Арамис в своих действиях. А как человек Атос Арамиса любит, принимает таким, какой тот есть, и он в ужасе от того, что грозит его друзьям. Дженни, что касается ухода в мир иной, то, мне кажется, не нужно искать чего-то, чего нет в романе. Автор сказал всё, что хотел. Хоть финал и оставлен открытым, итог жизненного пути героев вполне понятен. И финалы жизни у таких похожих и одновренно разных Арамиса и д'Артаньяна во многом сопоставимы и даже параллельны. Оба остались одиноки. Оба жили потому, что нужно как-то дальше жить, и при этом вполне профессионально решали встающие перед ними задачи. Оба потяряли аппетит к удовлетворению честолюбия и тщеславия. Для обоих на закате нашлось достойное применение их талантов. Д'Артаньян умер, одержав победу, когда над поверженной крепостью взвился белый флаг. У Арамиса тоже была война, но в сфере дипломатии, и он тоже победил. Дальше просится предположение, сами понимаете какое. Тем более, они оба считают в эпилоге, что уже стоят на пороге вечности. 

Стелла: Вот интересно, что все отводят Атосу роль Судьи, Палача, Исповедника. И друзья, и читатели делают это, но ведь он еще и живой человек. И далеко не всегда ему эти роли были по душе. Потому что одно: судить подлость, которую воплощала твоя бывшая жена, а другое - двусмысленный поступок любимого друга. В первом случае Атос понимал, что он поступает, как Судья. В случае с Арамисом он судит друга, как человека, который ему доверился в отчаянии. И он, хотя возмущен произошедшим, все же не хочет омрачать их расставание суровой отповедью. Он дает ответ дипломата: Да, вы правы, если... А это "если" - на совести Арамиса. Епископ прекрасно понял, что значит этот уклончивый ответ. Потому и покраснел. То есть: "...это вопрос твоей совести, друг мой." Я вот так понимаю этот последний диалог. И мне очень жаль Атоса, к которому все шли плакаться и советоваться, но никто не спросил, что у него на сердце, пока он сам не сорвался д'Артаньяну.

Орхидея: В данном случае эту роль доверил ему друг, а не я, читатель. И я написала выше, что на это указывает. И Атос эту роль принял. Не смог бы он отказать близкому человеку в подобной ситуации. Совершенно независимо от того, что у самого графа было к тому времени на душе. А роли Судьи, Палача, Исповедника - общий лейб-мотив этого персонажа не протяжении трилогии. Это заданные автором амплуа. А ещё Атос - идеолог и совесть четверки. У других персонажей тоже свои амплуа. Да, Арамис доверился Атосу в отчаянии. Но разве не в отчаянии бегут к исповеднику? Атос - сильный человек, и его сердца хватит на всех. Всегда хватало. Да, и кстати, Арамис ведь не только о своих проблемах рассказывал, он предложил совместно устроить королю веселую жизнь за всё хорошее и лишний раз напомнил, хотя это и не нуждалось в напоминаниях, что Атос всегда может к нему обращаться. А что у графа на сердце епископу не нужно было объяснять. Арамис чувствовал Атоса не хуже, чем Атос Арамиса. Теперь поделюсь своими последними изысканиями по поводу румянца, скрытого темнотой.    – Oh ! je vous la donne, si vous avez réellement voulu venger le faible et l’opprimé contre l’oppresseur.    – О! Я даю его вам, если вы действительно хотели отомстить угнетателю за слабого и угнетенного. Это "réellement" - "действительно", переданное в русском переводе как "и впрямь", указывает на то, что Арамис приподнес всю историю именно как месть угнетателю. Формально это не ложь, но это умалчивание о дополнительных мотивах. Арамис, соотвественно, вполне может покраснеть не от того, что его совесть не чиста и мотивы корыстны, а устыдившись своей попытки скрыть что-то от человека, который и так всё видит. А что ответ оставлен на совести Арамиса, я полностью согласна. И это не дипломатичность. Это объективность судьи. Ведь и правда, лучше Арамиса никто не рассудит мотивы Арамиса. он, хотя возмущен произошедшим, все же не хочет омрачать их расставание суровой отповедью. С вашего позволения, Стелла, попрошу в студию цитату из текста, доказывающую, что Атос был возмущен, и что он был не прочь дать отповедь.

Дженни: МИЛЫЕ ДАМЫ! Вы, ОРХИДЕЯ, говорите: "что касается ухода в мир иной, то, мне кажется, не нужно искать чего-то, чего нет в романе".. Что ж, возможно, в чем-то Вы и прАвы..Но все же..Дюма недаром и не зря, оставил свой финал - незавершенным..Возможно, он хотел, чтоб каждый из читателей по-своему домыслил и додумал, внес что-то свое, глубокое и сокровенное, в его мысль и замысел. И словно бы дал право по-своему лишь завершить роман, и каждому из нас. Знаете, милые Дамы, а ведь у каждой из Вас - своя здесь Правда. У Вас, ОРХИДЕЯ, когда Вы высказываете свою мысль, о том, что Арамис, хоть и прикрывался в разговоре недоверием, и скептицизмом, все же мышление у него идет - сущностями и категориями - метафизическими и глубоко образными. И что для Арамиса по-прежнему остается исповедально-сокровенной его Вера в БОГА. И, когда он, охваченный отчаяньем, исповедуется Атосу, - так велит ему его израненная, совесть. И он, чувствует, что именно его друг может удержать его на краю пропасти отчаянья и зарождающегося в его Душе неверия, не дать сорваться в бездну, безбожия, и муки, и тоски. И не позволит, в полной мере, познать и ощутить тот внутренний, душевный ад, что рождает - неверие, которое когда-то было - ВЕРОЙ. Тот ад, что познал и на своей же шкуре, Овод. И в том воспаленном и рваном отрывке, полным потоком бессвязных порою, и сумбурных, отчаявшихся мыслей, в том лихорадочно-горячечном монологе-срыве, случившегося с ним после открытия тайны заговора Фуке, Дюма уже заронил ту самую неуловимую и властную грань: "Уезжать одному? Предупредить о случившимся принца? Проклятье! Предупредить принца, но что же дальше? Повсюду таскать за собою это живое обвинение во плоти и крови? Или война? Беспощадная гражданская война? Но для войны нет ни сил, ни средств. Немыслимо! Но что же он станет без меня делать? Без меня он падет, падет также как и я! Кто знает? Так пусть же исполнится предначертанное ему! Он был обречен. Так пусть же остается обреченным и впредь! О Боже! Погиб! Да, да, я погиб!Что же делать? Бежать на Бель-Иль? Но Портос? Я не могу допустить, чтобы Портос пострадал! Он - часть меня; его страдание - мое страданье. Портос отправится вместе со мной; Портос разделит мою Судьбу .Да-да. так нужно. И так будет" ("Виконт де Бражелон, т.3) Он словно бы здесь провидит Судьбу. Судьбу друзей. Судьбу Портоса. И Портос - не просто разделяет участь. А словно ее же предрешает. Ибо он уходит - Первым. И ответ Атоса на вопрос действительно отдан на совесть Арамису. И Божественное Провидение вновь словно бы смеется, жестоко, беспощадно и безжалостно насмехается над ним. Над Человеком, что бросает вызов - Небу. А заодно и - королям. И с Вами я согласна тоже, СТЕЛЛА! Многие люди отводят Атосу роль Судьи. Роль Духовника и Исповедника. Но никто из друзей не отводит, быть может, и лишь одну-единственную его роль. Роль - пусть необычного, но живого и земного Человека. У которого - неизвестно что, творится на Сердце. И какие ужасы и демоны мучительно терзают и его, никто и не подумал. Никто. Даже любящий сын. Атос в немыслимом ужасе: и от того, что задумал Арамис. И от того, что отлично знал, чем на самом деле завершаются провалы при столкновении, и с королевской властью. И от того, что знает, во что выйдет весь этот неудавшийся бунт, и чем отольется все это его несчастным друзьям. Но вот насчет суровой отповеди Атоса - Арамису.. "Это было великим замыслом, - сказал он. Но и великой ошибкой." Мне мыслится и видится - что нет здесь осуждения. А есть одна великая печаль. Да, милые Дамы. У Атоса - великое Сердце. Способное вместить в себя, в свои сокровенные и исповедальные глубины,необъятное и мыслимое и немыслимое, - ВСЕ. Но Сердце - не выдержало. И - разорвалось. Ибо слишком много приняло в себя. Но слишком непомерной и безмерной оказалась - тяжесть. И слишком непосильной оказалось ноша. И свою чашу и боли и крОви, они все выпили - до капельки. До дна. Ну что ж.."Тот, Кто любит, - разделяет участь и Того, Кого он любит". (М.Булгаков "Мастер и Маргарита"). Об этом тоже уже было сказано - когда-то.. ANEMONIC И КОНСТАНС! А ведь фразой смертельно раненного д Артаньяна Вы словно подводите черту этого интереснейшего и нескончаемого спора: " Атос, Портос, до встречи! Арамис, прощай навсегда!" Ведь д Артаньян расстается с ним - навеки.. И все же..Последуем примеру Автора, друзья..Поставим здесь - не точку. Многоточие.. Ибо этот спор - нескончаем. И сам по себе, и тем еще и, - интересен. Как Вы считаете. о благородные судари и сударыни? А?

Стелла: Орхидея , а тут не нужна цитата. Холодность Атоса при напоминании о судьбе Портоса - это единственное, что позволил себе граф вслух. Об остальном - можно догадаться, если попытаться понять, что может происходить в душе любящего человека при подобных новостях. Атос владеет своими эмоциями, но голос его продал. А взгляд - так темно уже было. Арамису нужна была оценка Атоса, чтобы иметь хоть какое-то оправдание для себя самого. В случае, если друг оправдает его. Но он не признался в том, как оставил Филиппа на произвол судьбы. Да, он сам открыл для него двери в соблазн, да, он не мог таскать его за собой в бегстве и изгнании, но он же толкнул его на этот путь и сам же оставил его на милость брата. Это жестоко, с точки зрения человечности. Мне кажется, что Атосу не составило труда, не видя принца с друзьями, все понять от начала и до конца.

Стелла: И - вдогонку. Если даже предположить, что Атос согласился бы участвовать в подобном заговоре, он бы никогда не оставил Филиппа. Вопреки логике и разуму, таскал бы его везде, хоть тот и был живым доказательством, чтобы только спасти. Не стал бы устраивать Гражданской войны (Фронда его тоже кое-чему научила), а просто пытался бы с ним бежать, и погиб бы его защищая так же, как делал это с Карлом Первым. Или пошел бы на переговоры сам, к Анне Австрийской, как к матери, даже зная, что она не сможет защитить сына. И голову бы сложил на плахе, радуясь, что умирает за французский престол. Пусть бесцельно это выглядело бы, но полностью в его принципах.



полная версия страницы