Форум » Общий форум по Дюма » Путешествия Дюма по России » Ответить

Путешествия Дюма по России

Евгения: Когда, где, ... и к каким литературным последствиям это привело.

Ответов - 118, стр: 1 2 3 4 All

Та что под маской: Примечание модератора: этот и два следующих поста перенесены из обсуждения мушкетерской трилогии. Очень много лет назад, по радио слышала передачу, рассказ о том ,что когда А.Дюма приезжал в Россию,то после прибывания и общения с русской аристократией , его впечатления выплеснулись на страницы его романа "Учитель фехтования" и некоторые другие произведения. LS пишет: Возможно ли предположить, что действительно и русские дворяне стали прототипами героев его произведений ?И возможно даже самых известных?

Стелла: Дюма был в России после трилогии. Владимир Ишечкин. www.proza.ru/2010/01/29/899 Это перевод Путешествия Александра Дюма из Парижа в Астрахань.

Та что под маской: Стелла пишет: Дюма был в России после трилогии. Да,конечно ,жаль что эта тема,помещена только в разделе трилогии , меня этот вопрос интересует вообще и давно.Может кто-то выложит материал.

anemonic: Некоторые литературные последствия этого путешествия можно посмотреть в биографии Дюма, которые я уже указывал.

Та что под маской: Спасибо за вынос темы Вспомнилось следующее.В Радиопередача в конце 80-х называлась "Почтовый дилижанс или в стране литературных героев", так вот там рассказывалось об общении А.Дюма с декабристами.Самое интерсное в ней было то ,что в передаче были вставки театрализованных диалогов самого А.Дюма с прототипами своих романов и его общения с русскими.Очень хочу найти эту запись может есть в архивах , передача очень мне тогда показалась интересной,поскольку там были озвучены любопытные факты.

Та что под маской: Вот кстати нашла сайт ,где после выбора фамили писателя, вы найдете выложеные и радиопостановки спектаклей по его произведениям и мюзиклы ,но самое главное там есть озвученное "Путевые впечатления о России" самого А.Дюма click here

Вольер: Книгу путевых впечатлений Дюма "В России" взялся читать с небольшой долей скептицизма, но результат превзошёл мои ожидания. Дюма-историк никак не уступает Дюма-романисту, ибо их связывает Дюма-рассказчик. Нет второго такого писателя, который бы мог настолько увлекательно повествовать об исторических событиях. Вроде бы неплохо знакомый, как мне казалось, с историей России, я узнал много нового, причём информация залетает в мозг непринуждённо, но в то же время основательно, благодаря фирменному ироничному-точному стилю автора. Отдельное спасибо издательству Арт-Бизнес-Центр за комментарии, не уступающие свои объёмом основному тексту. В итоге два тома путевых впечатлений Дюма с комментариями выступили катализатором к прочтению пары десятков сопутствующих трудов и мемуаров по истории не только России. )

Стелла: Вольер ,я тоже совсем недавно перечитала ,а правильнее будет сказать ,что по новому увидела историю России глазами Мэтра.И согласна с вами -то ,что не удерживалось в ней не смотря на школу и прочитанные книги -Дюма сумел запечатлеть намертво. По забавному совпадению, у нас демонстрировался старый фильм-Дюма на Кавказе. Смотреть начала его с середины .поэтому ничего определенного .кроме того .что фильм очень добрый и лиричный (как старые грузинские фильмы )сказать не могу. Но радует ,уже самим фактом своего существования.

anemonic: Смотрите подписку на рассылаемые "вкусности", там вы сможете ознакомиться с этим путешествием.

anemonic: Издательство Арт-Бизнес-Центр выпустило продолжение путешествий "Кавказ" в двух томах. Как только приобрету эту книгу постараюсь в кратчайшие сроки поместить ее во "вкусности".

anemonic: Получил сегодня двухтомник "Кавказа". Завтра беру его в работу; ожидайте его появление во "вкусностях". Если есть заинтересованные дюманы, то могу сообщить, что издательство Арт-Бизнес-Центр собирается продолжить наиболее полное издание произведений нашего всеми любимого и уважаемого автора. В последующие тома намерены включить: 77. Две недели на Синае; Жиль Блас в Калифорнии 78. Галлия и Франция; Письма из Санкт-Петербурга 79. Жанна д'Арк; Карл Смелый 80. Генрих IV; Людовик XIII и Ришелье 81. Людовик XIV и его век, ч. 1 82. Людовик XIV и его век, ч. 2 83. Регентство; Людовик XV

anemonic: Закончил работу над книгой "Кавказ". Рассылка во "вкусностях".

david: "Le Caucase" ("Кавказ") - продолжение "От Парижа до Астрахани". Путешествие Дюма по Кавказу продолжалось со 2.10.1858 до 13.2.1859. Специально для публикации путевых заметок был создан журнал "Le Caucase" (16.4-15.5.1859, 30 выпусков по 8 страниц). Вот первые восемь номеров этого журнала

Сент-Эрмин: С большим интересом прочел книги "В России" и "Кавказ" и сделал для себя вывод что Дюма был неплохим провидцем. В книге "В России" он пишет о тлеющем недовольстве в народе и о том что русская аристократия пойдет вскоре за французской в тар-тарары. В книге "Кавказ" он предсказывает развал Российской империи на 4 части: Северную со столицей в Петербурге; Западную - со столицей в Варшаве; Южную - которая будет включать в себя Кавказ и Восточную - т.е. Сибирь.

LS: Сент-Эрмин пишет: В книге "В России" он пишет о тлеющем недовольстве в народе и о том что русская аристократия пойдет вскоре за французской в тар-тарары. Переводчики Циммермана использовали для этого фрагмента оборот "ко всем чертям". :)

Стелла: И после этого еще кто-то принимает Дюма за несерьезного писателя.

Вольер: Попытаюсь сделать краткое географическое описание путешествия Дюма по России и Кавказу, по возможности снабжённое картами и иллюстрациями. Скрытой целью данного опуса является привлечение внимания дюманов к этим прекрасным путевым впечатлениям писателя, текст которых любой желающий может свободно получить в разделе Подписка на рассылаемые "вкусности". Примечания от издательства «Арт-Бизнес-Центр», объём которых практически равен тексту самих «Путевых впечатлений» заслуживают отдельной похвалы и порадуют любознательного читателя. Итак, Дюма прибыл в Санкт-Петербург через Кронштадт, где пересел с большого почтового парохода «Владимир» (списан в 1893 г., не сохранился) на маленькое пассажирское судно, которое и доставило писателя к пристани у Николаевского моста во второй половине июня 1858 г. (точную дату, кстати, мне не удалось установить – есть поле деятельности для фанатов). Вот как выглядел тогда Николаевский мост, открытый всего за восемь лет до прибытия Дюма. Дальнейший маршрут первых шагов Дюма на российской земле (в экипаже): по набережной мимо дома Лаваль-Монморанси (Английская набережная), направо к Исакиевской площади, по Миллионной улице к Марсову полю, налево через Суворовскую площадь (куда был перенесён к тому времени памятник полководцу) и мимо Летнего сада по набережной до Деревянного (ныне Литейного) моста. Дюма нигде по дороге не останавливается, но его цепкий взгляд фиксирует все достопримечательности (дворец, сенат, Исакиевский собор и т.п.) «Здесь я уже мог ориентироваться, хотя никогда прежде не бывал в Санкт-Петербурге; но я основательно изучил этот город именно потому, что мне не доводилось сюда приезжать.» Далее, вместе с Дюма проследуем по Арсенальной набережной (мимоходом отмечено «огромное кирпичное» здание Арсенала). Ещё чуть более версты и, наконец, мы у цели - загородный дом Безбородко служил пристанищем для Дюма на весь срок его пребывания в СПб (напротив высится «восхитительный Смольный монастырь»). На карте вы можете проследить первый маршрут Дюма по городу. Дача Кушелева-Безбородко (или в просторечии «дом со львами») находится на правом берегу Невы, напротив Смольного. Точный современный адрес - Свердловская набережная, дом 40. Это в районе Полюстрово, знаменитом своими минеральными водами – их разливали и пользовали непосредственно на территории огромного английского парка, окружавшего дачу, или, скорее, дворец. Так что Дюма, можно считать, приехал «на воды в Форж». ) Этот памятник архитектуры достаточно хорошо известен, историю его пересказывать не буду. Замечу лишь, что большая часть построек, с восторгом описываемая Дюма, ещё не совсем привыкшему к роскоши русских набобов, сгорела во время пожара 1868 года. «Мы остановились перед большой виллой, два крыла которой полукругом отходили от главного корпуса. На ступеньках подъезда выстроились слуги графа в парадных ливреях. Граф и графиня вышли из кареты, и началось целование рук. Потом поднялись по лестнице на второй этаж в церковь.< …> Мои апартаменты были устроены на первом этаже и выходили в сад. Они примыкали к большому прекрасному залу, используемому как театр, и состояли из прихожей, маленького салона, бильярдной, спальни для Муане и меня. После завтрака я отправился на балкон. Передо мной открылся чудесный вид – к реке от набережной спускаются большие гранитные лестницы, над которыми воздвигнут шест футов пятьдесят высотой. На вершине шеста развевается знамя с графским гербом. Это – пристань графа…» Лишь основное здание и знаменитая ограда «со львами» уцелели с того времени. На них и посмотрим. Судьба памятников архитектуры во Франции и России зачастую похожи: кто только не находил приюта в многострадальном здании: от пивзавода до инфекционной больницы. Сейчас, к сожалению, этот объект был продан городскими властями в собственность сомнительным инвесторам, и его дальнейшая судьба сокрыта в тумане. Стать культурно-деловым центром – жалкая участь для дома, который помнит Тургенева, Виардо, Римского-Корсакова, Бородина, Григорьева, Крестовского, Писемского, А.К.Толстого, Григоровича, Гончарова и, самое главное, Дюма. ) Продолжение по мере сил последует

david: Вольер пишет: точную дату, кстати, мне не удалось установить 23 или 24 июня (из "Словаря" К.Шоппа)

Вольер: david пишет: 23 или 24 июня (из "Словаря" К.Шоппа) В том-то и дело, что разные источники называют разные даты. Дополнительную путаницу вносит ещё летоисчисление "по старому и новому стилю". Мне встречались 11 июня, 22, 23, 24 июня и даже июль. ) Последнее - явная ошибка, а вот с "июньской" датой определиться, исходя только из текста самих "Путевых впечатлений", невозможно. Быть может, надо смотреть в "Письмах из Санкт-Петербурга", а ими я не располагаю. Тем не менее, спасибо за уточнение. Шопп - это авторитет. )

david: Вольер Навскидку, в "Письмах из Санкт-Петербурга" вообще не обнаружил никаких временных отсылок. Возможно, требуется более внимательное прочтение...

Вольер: На следующее утро Дюма на дрожках возвращается на Деревянный (Литейный) мост и любуется видом на Петропавловскую крепость. Прекрасный вид, особенно если учесть, что Троицкого моста тогда ещё не было и он не мешал обозрению. Вот как это выглядело в XIX веке и сейчас: С завидным постоянством Дюма повторяет вчерашний маршрут, но только в обратном порядке. Перейдя по Деревянному (Литейному) мосту на левый берег Невы, он движется по набережной, рассказывает историю Горбатого (Прачечного) моста через Фонтанку и воздаёт должное Летнему Саду, отмечая, однако, нелепость расставленных там скульптур. Набережная Летнего сада Гуляющие в Летнем саду: В Летнем Саду он осматривает Летний дворец Петра I (как видно по современной фотографии, «колор» реставраторам не удался) и стоящий неподалёку памятник баснописцу Крылову (собрату Лафонтена по растаскиванию наследства Эзопа), а потом направляется к памятнику Суворову. Картой этого участка пути может служить вчерашняя, с той лишь разницей, что путь был проделан в обратном направлении – от загородной усадьбы Кушелева-Безбородко (Полюстрово в то время находилось за чертой города) до площади Суворова.

Вольер: У памятника Суворову, подтверждая тезис о том, что мир тесен, Дюма встречает старого доброго приятеля – художника по фамилии Бланшар, что приводит к следующим последствиям: друзья отправились на дрожках в мастерскую Бланшара (Малая Морская улица) изучать его рисунки, а затем в дом Вонлярлярского на углу Английской набережной и Благовещенской площади (сейчас площадь Труда – дом 36/2), в котором на тот момент находилась резиденция герцога де Осуны, посла Испании в России (знакомого Дюма по Испании). Интерьеры этого известнейшего памятника архитектуры в то время выглядели примерно так: Возможно, по этой лестнице Дюма и поднялся, после чего вручил свою визитную карточку чучелу медведя в передней за отсутствием самого посла и поспешил на Невский к книготорговцу Дюфуру (чьим клиентом в своё время был, между прочим, Пушкин), за книгами, откуда он черпал свои знания о России и не только. Полагаю, что результатом этого визита были многие исторические подробности, искусно поданные читателям гарниром к основному блюду путевых впечатлений. Лавка Дюфура находилась по адресу Невский пр-т, д. 20, здание Голландской церкви, на втором этаже. Вот виды этого известного дома в XIX веке и в нынешнее время: Если раньше здесь был центр голландской (а позже и французской) общины Санкт-Петербурга (за 20 лет до приезда Дюма тут квартировал небезызвестный барон Геккерен), регулярно проходили выставки-продажи художников (через 13 лет после приезда Дюма фурор произвела картина Репина «Бурлаки на Волге»), то сегодня питерцы знают этот дом, как «Сабвэй» на Невском, что печально, при всём уважении к «Сабвэю». Положительно, второй день пребывания Дюма в России можно назвать «днём встреч». ) У Дюфура лежит записка от Женни Фалькон - прекрасно знакомой писателю французской актрисы, променявшей подмостки Парижа на положение гражданской жены российского олигарха Нарышкина. Но не будем злословить на её счёт, поскольку во многом именно благодаря Нарышкину (а значит и Жанни Фалькон) состоялось дальнейшее путешествие Дюма. Желания путешествовать у знаменитого писателя всегда было хоть отбавляй, но редко когда находились деньги, способные обеспечить столь фантастические мечты. В России счастливая комбинация наконец выпала: русская аристократия, в отличии от французской, не ограничивалась приглашением Дюма на приёмы и ужины с обязательным нацеплением столь любимых им орденов, но и удовлетворяла его прихоти по части путешествий. Почувствовав, что уже поймал птицу удачи за хвост, Дюма едет на Михайловскую площадь (ныне площадь Искусств) и врывается к Нарышкину (а скорее всего не к Нарышкину, а к Женни Фалькон, поскольку именно для неё Дмитрий Нарышкин снимал эту квартиру). Там он благосклонно принимает приглашение погостить в Москве, понимая, что контуры будущего путешествия вырисовываются на заглядение. После столь удачного визита Дюма где-то неподалеку меняет деньги у скопца и описывает Знаменскую церковь у Московского вокзала, разрушенную в 1941 г., напротив которой происходили богослужения упомянутой секты, причём непонятно, был ли в тех местах Дюма лично или нет. Поскольку церкви уже не существует, уместно привести её изображение конца XIX века. В следующей главе подробно описывается Красный дворец (он же Михайловский, позже Инженерный, ныне филиал Русского музея). Поскольку он находится совсем рядом с квартирой Женни Фалькон, на нынешней площади Искусств, допускаю, что Дюма мог любоваться дворцом сразу же после визита к Фалькон-Нарышкиным. ) Фотографий приводить не буду, объект достаточно известен. Обязательно почитайте те пару глав, что отводит ему Дюма вместе с императором Павлом в качестве главного героя. Итак, обозначим на современной карте Санкт-Петербурга места, удостоившиеся внимания Дюма во второй день его пребывания в России: 1 – Деревянный (Литейный) мост, 2 – Летний сад и Летний дворец Петра, 3 – площадь Суворова, 4 – Малая Морская улица (квартира художника Бланшара), 5 - дом Вонлярлярского (герцог де Осуна), 6- Невский, дом 20 (книготорговец Дюфур), 7 – квартира Женни Фалькон на Михайловской площади и, возможно, Красный дворец там же. Заметим сразу, пока мы ещё не уехали далеко от начала путешествия, что Дюма не хронолог и отследить его точные перемещения иногда бывает весьма затруднительно, что объясняется отнюдь не забывчивостью или неаккуратностью писателя, а скорее его чувством такта и нежеланием компрометировать некоторых дам в глазах читателей (хотя наверняка находились и другие объективные причины, по которым из его путевых впечатлений выпадали целые дни).

Вольер: Свой третий день в России Дюма посвятил осмотру Троицко-Петровского собора, домика Петра I и местной Бастилии, то бишь Петропавловской крепости. Про Троицко-Петровский собор (крупнейший в Санкт-Петербурге после Исаакиевского) мы узнаём со слов Дюма, что он не имеет особой художественной ценности, только историческую, но проверить этого никак нельзя, ибо он был снесён в 1933 году. Остаётся утешиться тем, что в Париже в своё время было снесено не меньше исторических памятников и посмотреть на то, как он выглядел: Собор находился непосредственно на Троицкой площади, домик Петра и Петропавловская крепость – соответственно справа и слева от него, если стоять спиной к Неве. Домик Петра к тому моменту уже 14 лет был защищён каменным футляром и выглядел тогда так: Дюма уделил ему всего полторы страницы. Ну и правильно, подобных домиков Петр I «понастроил» почти с десяток: от Заандама в Голландии до Вологды. Что и говорить, работящий был царь. )) Зато Петропавловской крепости с её леденящими душу тайнами досталось минимум три главы, с попутными экскурсами в тёмные глубины отечественной истории ещё глав на пять и финишной прямой в виде восстания декабристов. Так что про крепость я ничего говорить не буду: лучше читайте Дюма. ) А сам знаменитый романист тем временем отправился через Исаакиевский мост на Михайловскую площадь – обедать. Причём, как я понимаю, он ограничился лишь внешним осмотром крепости, обойдя её кругом: Исаакиевский наплавной мост наводился ежегодно между современными Дворцовым и Благовещенским мостами, ближе к Дворцовому в то время, поскольку уже был построен Николаевский (Благовещенский). Вот как выглядело это сгоревшее в 1916 году и более не наводившееся плашкоутное чудо в 1836 году с видом на Адмиралтейство: Итак, Дюма обедает у Женни Фалькон (и, возможно, Дмитрия Нарышкина) на Михайловской площади (площадь Искусств сейчас) и что он делал во второй половине дня, нам доподлинно неизвестно. Возможно, штудировал книги Дюфура, а, быть может, потратил своё время каким-либо иным способом. ) Продолжение следует

LS: Спасибо, очень интересно читать. :) По ходу дела возник вопрос про Дюфура. Дюфур и Мюла - книгоиздатели самого Дюма. Не известно, имел ли к ним какое-то отношение питерский Дюфур?

david: LS "С ходу" ничего не определяется: 1. есть упоминания о "придворной книжной лавке Белиазара и Дюфура" в С.Петербурге 2. Жан Луи-Проспер Дюфур (1805-1870), издатель, работал не только с Мюла, но и с Фелленс'ом, .... Кстати, родился в Montbrehain, неподалеку от Вилле-Коттрэ (тот же департамент Aisne) Надеюсь, Вольер сумеет прояснить вопрос...

Вольер: В примечаниях издания "Арт-Бизнес-Центра" указано: "Дюфур, Селим Франсуа (1799-1872) - французский предприниматель, придворный книгопродавец в Санкт-Петербурге; с 1830-х гг. совладелец издательства "Беллизар, Дюфур и К", имевшего отделения в Санкт-Петербурге, Париже и Лондоне; с 1854 г. один из собственников парижского музыкального издательства "Брандус и Дюфур"; директор французского музыкального еженедельника "Revue et Gazette musicale de Paris" Так что, полагаю, Селим Франсуа и Жан Луи-Проспер просто однофамильцы. Селим-Франсуа подвизался явно на околомузыкальном поприще. В тексте Дюма называет питерского Дюфура просто "соотечественником" и не упоминает о каких-либо связях с ним до того. Кстати, кажется, разрешился вопрос с датой приезда Дюма в Россию. Переводчики и составители комментариев "Арт-Бизнес-Центра" производили выверку непонятных мест и топонимов с помощью дневника Дюма, коим мы не располагаем. И в комментариях уже к "Кавказу" в качестве точной даты прибытия вполне определённо упоминается 23 июня. Герр Шопп оказался прав. )

Вольер: Некое утро (четвёртого дня?) начинается для Дюма завтраком в кафе, которое располагается в Пассаже на Невском. Чуть ранее писатель уже высказывал сожаление, что пассаж в СПб только один, но, как мне кажется, он был не против, что начинаясь на Невском проспекте, другой своей стороной это изобретение парижских торговцев выходило как раз на Михайловскую площадь, что позволяет нам предположить о гостеприимстве, оказанном Дюма конечно же Дмитрием Нарышкиным и Женни Фалькон. В кафе Пассажа можно позавтракать и в XXI веке. Но нас больше интересует, как он выглядел тогда: А причиной завтрака в кафе была назначенная здесь встреча с человеком, который с разрешения «начальника полиции» позволил Дюма осмотреть тюрьму между Гороховой и Успенской улицами. Дюма немного напутал с названиями, так как Успенской улицы на тот момент в Санкт-Петербурге не было. Учитывая упоминание Гороховой улицы и фразу «…мы добрались туда за одну минуту», стараниями составителей примечаний к «Путевым впечатлениям» находим искомую тюрьму на пересечении Офицерской (ныне улица Декабристов) и Крюкова канала. Это здание так называемого Литовского замка, сожженного в 1917 (руины были убраны в 1930). Название «Литовский» происходит из-за когда-то квартировавшего здесь Литовского мушкетёрского полка. Возможно, мушкетёрское прошлое нынешней тюрьмы и послужило причиной выбора полицейскими властями именно этого объекта для предоставления вниманию Дюма. Иногда его называли Семибашенным замком из-за проекта перестройки старого загородного дома Елагина в виде двухэтажного пятиугольника с семью круглыми башнями и церковью во внутреннем дворе. Тюрьмой он служил с 1823 года и разделил судьбу Бастилии, вплоть до того, что заключённые были освобождены матросами и солдатами, пополнив их ряды. )) После разбора развалин, уже в тридцатых годах XX века на этом месте выстроили большой жилой дом для рабочих Адмиралтейского завода. Рядом, тоже практически на территории бывшего Литовского замка находится отделение милиции-полиции, такая вот ирония судьбы. Вот документальное свидетельство того, что питерские санкюлоты с Коломны не уступают своим парижским собратьям из предместья Сент-Антуан (фото 1917 года): Насладившись русским вариантом Шатле (всё-таки, учитывая сословный характер большинства заключённых, Литовский замок лучше сравнивать с Шатле, а не с Бастилией; Бастилия – это Петропавловка), Дюма возвращается в загородную резиденцию Кушелевых-Безбородко, где застаёт Григоровича, не нуждающегося в моём представлении, и сговаривается с ним о небольшом круизе, речь о котором пойдёт ниже.

Вольер: На следующий день в восемь утра наши путешественники садятся на пароход. Надеюсь, читатель не забыл, что вилла Кушелева-Безбородко находится прямо на берегу Невы и хозяин располагал собственной пристанью. Кстати, к ней (точнее, к портику возле пристани, украшенному львами, как и ограда) можно было пройти по подземному ходу и это не легенда: ход замуровали в 1960-х, при реконструкции набережной. По свидетельству некоторых питерских диггеров, подземный ход под загородным домом Кушелева-Безбородко не один, и куда они ведут – неведомо. А вот как выглядела Нева с этой самой пристани в романтическом XIX веке (вид на Смольный): В одиннадцать утра Григорович и Дюма в компании с художником Муане уже высадились на пристани Петергофа. Оттуда, повинуясь велению желудка, отправились в ресторан «Самсон», при одноимённой гостинице, в деревянном готическом здании у входа в Верхний парк. Нынешний «Самсон» воссоздан в 2008 г., якобы по чертежам старого, сгоревшего в 1928 году. Гостиница и ресторан названы так в честь своеобразного символа Петергофа, знаменитой статуи «Самсон, раздирающий пасть льву» (то бишь Самсон - это Россия, а лев – Швеция), установленной в центральном фонтане парка. Русская кулинария, мягко говоря, не пришлась по вкусу мсье Дюма, несмотря на все старания шеф-повара и рекомендации Григоровича. Почему? Читайте и вы всё узнаете. )) Что самое интересное, на сайте самого заведения можно прочесть: «Своими гастрономическими похвалами в адрес ресторана делился в своих записях Александр Дюма.» Гм-гм. ))) Если считать такой похвалой слова: «Мы выражали неудовольствие по поводу каждого блюда, которое нам подавали…», то значит всё правильно. В современном «Самсоне», как я думаю, вы можете повторить опыт Дюма (дабы не ошибиться, я предварительно почитал отзывы), ибо все отечественные рестораны приблизительно одинаковы, а уровень ресторанного сервиса в России, не будучи идеальным в XIX веке, неуклонно падал, достигнув к настоящему моменту своего дна. Иллюстрировать сие заведение не будем: не хочется делать ему лишнюю рекламу. Приступив к осмотру Петергофа, Дюма делает это непредвзято, внимательно и интересно. Лично мне больше всего понравился мягкий, но справедливый упрёк в подражательности (что относится ко всему Петербургу, а не только к Петергофу), с чем я полностью согласен. Кто не видел Версаля, Фонтенбло или Виндзора, может искренне восхищаться Петергофом. Но он всего лишь компиляция упомянутых парковых комплексов (Дюма упоминает ещё Рамбуйе и Сен-Клу), не лишённая своеобразия и причастная к истории дома Романовых. Маленький смешной штрих: фонтаны не работали, но находчивый и привыкший к нашим реалиям Григорович запустил их на десять минут для важного французского гостя с помощью монетки в пятьдесят копеек. Дюма так и не понял, как это было возможно, если один запуск обходится в десятки тысяч раз дороже. )) Осмотрели Петергоф, затем на дрожках добрались до островов на Ольгином пруду (это в Колонистском парке, немного к югу от Верхнего парка). Колонистский парк очень сильно пострадал во время фашистской оккупации. Сейчас павильоны на островах отреставрированы, но теперь к ним ведут дамбы, а до революции плыли на пароме, что, согласитесь, романтичнее. Да что там рассуждать, достаточно взглянуть и каждый поймёт разницу между «тогда» и «сейчас»: И опять Григорович вместе с Дюма и Муане садятся в дрожки и едут ещё три километра на юг от Ольгиного пруда, где на двадцатиметровом Бабигонском холме находится дворец Бельведер, всего два года как построенный для пикников императорской семьи, но позже служивший для прикрытия адюльтера Александра II, о чём Дюма знать не мог. Бельведер пострадал как во время войны, так и до, и после неё, будучи домом отдыха для трудящихся, отреставрирован в 2009 г. У Дюма следует краткое описание панорамы, удивление по поводу поля, усеянного античными руинами (подарок короля Греции), которое не сохранилось, посему – иллюстрация: и - снова в дрожки – теперь уже обратно, в Нижний парк, к Монплезиру, наблюдать очередную панораму. Муане наконец-то разродился пейзажем, который мне отыскать не удалось. Наверняка у него получилось что-то вот в таком духе: Впрочем, подобных пейзажей и фотографий пруд пруди, поэтому мы лучше посмотрим на схемку перемещений Дюма по Петергофу (1- ресторан «Самсон», фонтаны, дворец, Верхний парк, 2 – Ольгин пруд, 3 - Бельведер, 4 – Монплезир), в то время как сам Дюма в компании с Григоровичем и Муане отправляется на ужин к Панаеву и Некрасову. Продолжение для всех четверых читающих подписчиков следует ))

david: Вольер пишет: всех четверых читающих Вольер! Я уверен, что "нас" - больше. И нам - хорошо и интересно!

LS: А потом ведь в будущем наш круг может расшириться. ;)

Стелла: Вольер, я хоть недавно и прочитала Дюма, перечитывать с вами куда как интереснее. Хотя я от Дюма получила колоссальное удовольствие, но Петербурга практически не знаю. Поэтому наглядность всегда убедительна.

Вольер: Дюма, Григорович и Муане прибывают в Мартышкино – дачу, которую Панаевы снимали в 1854-1858 гг. Там их ждали «Панаев с женой, Некрасов и четверо их друзей». Пикантности ситуации добавляло то, что, хозяйка дома, Авдотья Панаева, уже много лет была любовницей Некрасова. То, какими их увидел Дюма, вы прочтёте и без меня, а вот цитаты из воспоминаний Панаевой я с удовольствием приведу (заранее прошу прощения за их длину, но, как мне кажется, это будет интересно настоящим дюманам): Знаменитый французский романист Александр Дюма, приехав в Петербург, гостил на даче у графа Кушелева, и литератор Григорович сделался его другом, или, как я называла, «нянюшкой Дюма», потому что он всюду сопровождал французского романиста. Григорович говорил, как француз (мать Григоровича была француженкой), и к тому же обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом. Для Дюма он был сущим кладом. И, чуть ниже: Григорович уехал опять к Кушелеву на дачу с тем, чтобы пригласить Дюма через неделю к нам на завтрак на нашу городскую квартиру. Прошло после того дня два; мы только что сели за завтрак, как вдруг в аллею, ведущую к нашей даче, въехали дрожки, потом другие и третьи. Аллея, как я уже заметила, была длинная и обсаженная густо деревьями, а потому трудно было издали разглядеть едущих. Мы недоумевали, кто бы это мог ехать к нам, и притом так рано. Панаев решил, что это, верно, какие-нибудь дачники явились посмотреть парк, и уже встал из-за стола, чтобы разбранить извозчиков; но я, вглядевшись, воскликнула: «Боже мой, это едет Григорович с каким-то господином, без сомнения, он везет Дюма!» Я не ошиблась — это был действительно Дюма, и с целой свитой: с секретарем и какими-то двумя французами, фамилии которых не помню, но один был художник, а другой агент одного парижского банкирского дома, присланный в Россию по какому-то миллионному коммерческому предприятию. Эти французы приехали к Дюма в гости, и он захватил их с собой. После взаимных представлений я поспешила уйти, чтобы распорядиться завтраком. Так как нашествие французов было неожиданно, то я должна была употребить весь запас провизии, назначенный на обед, им на завтрак. Виновник нашествия французов также пошел вслед за мной в кухню, оправдываясь, что он ни телом, ни душой не виноват в происшедшем. Я накинулась на него за то, что он, зная, как затруднительно достать провизию, не остановил Дюма ехать к нам, да еще со свитой. — Голубушка, я всеми силами отговаривал Дюма, — отвечал Григорович, — но его точно муха укусила; как только встал сегодня, так и затвердил, что поедем к вам. Гости к нему приехали, я было обрадовался, но он и их потащил с собой... Войдите в мое-то положение, голубушка, я молил мысленно Бога, чтобы вас не было в саду, потому что, желая заставить Дюма отложить его намерение, я наврал ему, что вы очень больны и лежите в постели!.. Положение друга Дюма показалось мне так смешно, что я рассмеялась... — Не сердитесь, голубушка, на меня... — продолжал он. — Накормите их чем-нибудь! Французы так же голодны, как были голодны их соотечественники в 1812 году: они останутся довольны всем, чем бы вы их ни кормили. — Хорошо, — отвечала я, — накормить их завтраком у меня хватит провизии, но что, если они останутся обедать?.. Я не договорила, угадав по выражению лица Григоровича, что Дюма останется обедать, и поспешила послать кучера в Петергоф за провизией. Небольшой комментарий. Во-первых, кажется, лукавит Дюма, упоминая в своих «Путевых впечатлениях» только художника Муане, а сам развозит с собой целую толпу французов. Во-вторых, кто-то, гм, ошибается - либо Григорович, либо Панаева, поскольку Григорович пишет в своих мемуарах (прочитав мемуары Панаевой): «Дело происходило несколько иначе. Привезти гостя, да еще иностранца, да притом известного писателя, к лицам незнакомым, не предупредив их заблаговременно, было бы с моей стороны не только легкомысленным, но и крайне невежественным поступком по отношению к хозяевам дома...» То есть предупреждал, а Панаевы не приготовились. )) Это не так уж и удивительно, учитывая весьма прохладные отношения Панаевой и Григоровича. Так что, быть может, последний нарочно привёз им в гости Дюма, не предупредив. Или всё-таки госпожа Панаева выдумывает? Предоставим слово Панаевой: Действительно, французы были голодны, потому что ели с большим аппетитом за завтраком. Дюма съел даже полную тарелку простокваши и восторгался ею. Впрочем, он всем восторгался — и дачей, и приготовлением кушанья, и тем, что завтрак был подан на воздухе. Он говорил своей свите: — Вот эти люди умеют жить на даче, тогда как у фа-фа все сидят запершись, в своих великолепных комнатах, а здесь простор! Дышится легко после еды. Я сказала тихонько Панаеву, чтоб он предложил французам «пройтись». Дюма было заартачился, но его уверили, что в парке везде есть скамейки, а на берегу моря беседка, где его будет обдувать ветерок, так как день был очень жаркий. Дюма умилился, когда я отказалась принять участие в общей прогулке, отговорясь тем, что мне надо присмотреть за обедом. Он начал уверять, что видит первую женщину-писательницу, в которой нет и тени синего чулка. Без сомнения, он радовался более тому, что его накормят хорошим обедом. За обедом Дюма опять ел с большим аппетитом и все расхваливал, а от курника (пирог с яйцами и цыплятами) пришел в такое восхищение, что велел своему секретарю записать название пирога и способ его приготовления. Мне было очень приятно, напоив французов чаем, проститься с ними. Дюма уверял, что с тех пор, как приехал в Петербург, первый день провел так приятно, и в самых любезных фразах выражал мне свою благодарность за прекрасный обед и радушное гостеприимство. Теперь выскажу основной момент, который мне непонятен. В восемь утра Дюма покидает дачу графа Кушелева, в одиннадцать он в Петергофе, минимум три часа на все осмотры, плюс дорога до Мартышкино. А Авдотья Панаева, уверяет, что он явился к завтраку, да ещё и чересчур рано. Дескать, подать к столу было нечего. Дюма пишет, что к моменту его приезда «за столом, заставленном яствами, пировали семь сотрапезников». С другой стороны, по словам Дюма выходит, что они нагрянули к Панаевым, отобедали у них, переночевали, и утром отбыли в Ораниенбаум. Но в мемуарах Панаевой содержится несколько другая информация: Я надеялась, что теперь не скоро увижу Дюма, но, к моему огорчению, не прошло и трех дней, как он опять явился с своим секретарем, причем последний держал в руках довольно объемистый саквояж. Я пришла в негодование, когда Дюма с развязностью объяснил, что приехал ночевать, потому что ему хочется вполне насладиться нашим радушным и приятным обществом, что он, после проведенного у нас на даче дня, чувствует тоску в доме графа Кушелева, притом же не может переносить присутствие спирита Юма, который в это время гостил на даче у Кушелева. — Извольте, — говорил Дюма, — обедать в обществе людей и смотреть, как одного дергает пляска святого Витта, а другой сидит в столбняке, подняв глаза вверх. Весь аппетит пропадает, да и повар у графа какой-то злодей, никакого вкуса у него нет, все блюда точно трава! И это миллионер держит такого повара! я в первый раз, по выезде из Парижа, только у вас пил кофе с удовольствием, и так приятно видеть, как chere dame Panaieff готовит его. Очень мне нужна севрская чашка, в которой подают у бедного графа скверный кофе! Комнат у нас было так мало, что Панаев, уступив свой кабинет гостям, должен был спать на диване в другой комнате вместе с Григоровичем. Я пользовалась обществом Дюма только во время обеда, завтрака и чая. Дюма, как только приехал, попросил у меня позволения надеть туфли и снять сюртук, потому что он привык в этом костюме всегда сидеть в саду у себя дома. Роль секретаря Дюма была прежалкая. Дюма помыкал им, как лакеем. Секретарь был из робких людей и, должно быть, не очень умный, как я могла заключить из разговора с ним. Наружность секретаря была тоже невзрачная: маленького роста, с убитым выражением лица! Дюма заставил его срисовать карандашом нашу дачу, уверяя, что хочет построить себе точно такую же в окрестностях Парижа. Перед обедом Панаев и Григорович повели Дюма пройтись. Я завела разговор с секретарем, который рисовал дачу, и спросила его, не скучает ли он по Парижу. — Очень, очень скучаю! — отвечал он. — Я привык к семейной жизни, и мне очень тяжелы эти скитания. Мосье Дюма очень живого характера, он не может дня посидеть на одном месте. Ему-то хорошо, а мне крайне стеснительно постоянно находиться в чужом доме. И не знаю, — какую выгоду получу из моего путешествия? Сердце все изныло о жене и детях. — Почему же вы не вернетесь в Париж? — Как же вернуться ни с чем? Все мое жалованье получает жена. В сущности, у меня расходов нет. Мосье Дюма обязан содержать меня во время путешествия — давать мне комнату и стол. Но ведь он постоянно гостит у кого-нибудь, и я обязан быть всегда при нем. Вот захотелось ему срисовать вид вашей дачи, или что-нибудь записать для памяти, и я обязан это исполнить. «Ну, — подумала я, — работа небольшая — записать, как делается курник, и срисовать дачу». — Мосье Дюма, — продолжал секретарь, — опишет свое путешествие по России и получит много денег за издание этой книги, но у него денег никогда нет! Очень он любит бросать их, много, очень много проживает. Вот и здесь успел уже истратить десять тысяч франков на одну француженку, на которую и не посмотрел бы в Париже. Ах, как много наживают здесь парижанки! (это косвенное подтверждение слуха о романе Дюма с Женни Фалькон, о котором подозревают практически все его биографы – прим. Вольера) Я полюбопытствовала узнать у секретаря — правда ли, что Дюма последние свои романы заказывал писать другим маленьким литераторам, а сам только редактировал их. — О нет!.. Когда я вел переговоры с ним о поступлении к нему секретарем, то имел счастье видеть, как он сочиняет свои романы. У него в загородном доме большой кабинет, он то ходит, то ляжет на турецкий диван, то качается в гамаке, а сам все диктует и так скоро, что его секретарь едва поспевает писать. Я видел рукопись; в ней ничего нельзя понять; для сокращения вместо слов поставлены какие-то знаки. Секретарь испишет лист и бросит его на стол другому секретарю, который должен переписать, превратить знаки в слова. До дурноты доводит их мосье Дюма работой, встает сам рано и до 12 часов не дает передышки — все диктует; позавтракают, опять за работу до 6 часов. И как только у мосье Дюма хватает здоровья! Ведь он каждый день обедает с компанией, потом едет в театр, потом ужинает до рассвета. Удивительный человек! — Хорошо он платит за работу? — спросила я. — Очень хорошо! Он платит секретарям не по листам, а когда выйдет его роман, то и дает им денег; откроет ящик в столе и возьмет рукой, сколько попадется... Если ему попадутся в руки крупные бумажки — счастье того. Если же попадутся мелкие, то секретари не заикаются, что мало, а ждут, когда он получит хороший куш от книгопродавцев; тогда идут снова просить денег. Зато уж не приступайся к нему, когда у него нет денег. Знаете ли вы, что он мог бы быть миллионером, если бы не бросал так деньги! Весь свет читает его романы. Сколько было правды в рассказах секретаря, не знаю, — передаю то, что слышала. Дюма был для меня кошмаром в продолжение своего пребывания в Петербурге, потому что часто навещал нас, уверяя, что отдыхает у нас на даче. Раз я нарочно сделала для Дюма такой обед, что была в полном убеждении, что по крайней мере на неделю избавлюсь от его посещений. Я накормила его щами, пирогом с кашей и рыбой, поросенком с хреном, утками, свежепросольными огурцами, жареными грибами и сладким слоеным пирогом с вареньем и упрашивала поесть побольше. Дюма обрадовал меня, говоря после обеда, что у него сильная жажда, и выпил много сельтерской воды с коньяком. Но напрасно я надеялась: через три дня Дюма явился, как ни в чем не бывало, и только бедный секретарь расплатился вместо него за русский обед. Дюма съедал по две тарелки ботвиньи с свежепросольной рыбой. Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы! Григорович очень хлопотал, чтобы его другу Дюма сделали официальный обед и, зная, что я буду противиться этому, тихонько от меня уговорил Панаева созвать литераторов. Когда мне объявили об этом, я отказалась наотрез хлопотать об обеде, но Григорович умасливал меня тем, что Дюма восхищается моими кулинарными способностями и моим радушным гостеприимством. — Он, голубушка, когда будет писать о своем путешествии по России, посмотрите, как вас расхвалит, — в увлечении говорил Григорович. Я невольно расхохоталась — Ах! неужели вам не будет приятно, что вся Европа будет читать о вас! — твердил Григорович и не хотел верить, что мне было бы гораздо приятнее, если бы Дюма избавил меня от своих посещений. Обед, однако, состоялся; наехали все приглашенные литераторы, и Григорович был в восторге, что чествование Дюма устроилось. В день Петергофского гулянья я ждала к себе своих племянниц-девочек и сестру, чтобы свезти их посмотреть на иллюминацию и фейерверк; они должны были остаться ночевать у меня. Утром я была занята приготовлением им помещения в своей комнате наверху, как вдруг горничная объявила мне, что «едут гости»; я спускалась вниз и выбежала на аллею, чтобы их встретить, и обомлела от ужаса: это был Дюма с своим секретарем и саквояжем. Дюма вообразил, что я выбежала встретить его и воскликнул: «О chere dame Panaieffl» — и чуть не порывался обнять меня. Тут только я вспомнила, что Григорович за завтраком рассказывал виденный им сон, будто я была в больших хлопотах от того, что ко мне, кроме родных, наехало ночевать много гостей. Я была в величайшем негодовании на Григоровича и, не стесняясь, выбранила его за то, что он, зная за неделю о приезде моих родных в этот день, не мог предупредить Дюма, чтобы тот не вздумал явиться к нам. — Голубушка, я с секретарем Дюма на сеновале переночую. — У меня нет ни подушек, ни одеял для вашего Дюма, — отвечала я. — И так поспит на диване! — Как хотите, а извольте увезти ночевать, куда хотите. — Куда же я его повезу, ведь в Петергофе сегодня не только в гостиницах, но и в трактирах не найти свободного угла. — Ночуйте в парке, мне все равно. В это время приехали мои гости, и я пошла их встретить и поведать мое горе. Я упросила племянниц притворяться, что они не говорят по-французски, для того, чтобы мне под этим предлогом не разговаривать с Дюма. Мне пришлось снова волноваться, когда я узнала, что Дюма повезут в нашей коляске в Петергоф. Панаев убеждал меня, что нельзя же не отвезти Дюма, потому что достать извозчиков в этот день не было возможности. — Везите его на телеге, ему надо же испробовать эту езду, чтобы описать ее в своей книге о России! Я обещала племянницам повезти их на гулянье и не дам коляски для Дюма. Однако меня уговорили, обещая, что Дюма отвезут пораньше и оставят в Петергофе, а коляска вернется, и тогда я повезу племянниц. Дюма не мог не заметить, что я не говорю с ним ни слова, и даже спросил меня — почему сегодня chere dame Panaieff так озабочена? Григорович все время имел потерянный вид, боясь, чтобы я не выразила чем-нибудь своего гнева на бесцеремонность Дюма, и утешал меня, что Дюма не вернется из Петергофа ночевать к нам. — Уж я, голубушка, разорвусь на мелкие части, а устрою так, что он ночует в Петергофе. Но, к моему ужасу, Дюма вернулся, и мне пришлось на маленькой даче уложить спать 7 человек гостей. Подушки и тюфяки прислуги все пошли в ход на эту ночь. Боже мой, как я обрадовалась, когда Дюма приехал, наконец, прощаться перед своим отъездом на Кавказ! Дюма, прощаясь со мной, наговорил мне много комплиментов и так расчувствовался, что обнял меня и поцеловал. Это так было неожиданно для меня, что я не успела увернуться от его трогательного лобзания... Как вы видите, Дюма действительно имел дар спрессовывать время. Та половина дня, проведённая у Панаевых в его «Путевых впечатлениях» превратилась в томительные недели наездов назойливого французского чревоугодника в мемуарах Панаевой. Надеюсь, открытая сим фактом метаморфоза, попирающая даже законы Эйнштейна, извинит меня перед читателем за столь длинные цитаты. Напомню, что Григорович, не жалуемый Панаевой, в своих письмах критически отзывался о том, что выходит из-под её пера: «Надо быть трижды закаленным в бесстыдстве и грубости подобно г-же Панаевой, чтобы ломить сплеча все, что взбредет в голову, и не стесняться ложью и клеветой, когда память отказывается давать материал...» Хотя слова самого Ивана Панаева окончательно подтверждают правоту Дюма (по крайней мере насчёт времени первого посещения): “... мы оканчивали наш обед... и когда Дюма (ехавший из Петергофа...) показался из-за деревьев — высокий, полный, дышащий силой, весельем и здоровьем, со шляпою в руке... — мы... отправились к нему навстречу”. Дюма объяснил внезапность своего появления следующим образом: “Господа, я к вам являюсь запросто, без церемоний. Мы люди свои — артисты...” Всё сходится! Обед, возвращение из Петергофа. Да и кто мог противиться столь очаровательному напору, кроме какой-то там Панаевой, запутавшейся между Некрасовым и двумя своими мужьями и не заметившей блеска самого Дюма! Но хватит копаться в грязном белье российских литераторов не самого высшего сорта. Короче, теперь сам чёрт не разберёт, сколько раз и в какие дни удостаивал Дюма своим посещением издателей «Современника». )) И, в качестве небольшого бонуса, изображение той самой арены, где разыгрались описанные выше события:

Вольер: Даже не подозревая, причиной каких разборок он стал (я умолчал ещё о дуэли, на которую вызвали Некрасова, хотя наших героев это касается лишь косвенно), Дюма покинул дачу Панаевых и отбыл в Ораниенбаум. Оловянные солдатики и деревянные пушки несчастного Петра III отняли минимум времени. Пусть этот садово-дворцовый комплекс и не запечатлён на страницах «Путевых впечатлений», всё, что связано с Петром III и Екатериной, там отражено, а это, как мне кажется, важнее. Наши французы, всё ещё сопровождаемые Григоровичем, подали милостыню солдату, бравшему Париж в 1814 (многие ли наши соотечественники подали бы милостыню французу, занявшему Москву в 1812 году? – риторический вопрос) и засвидетельствовали почтение княжне Елене, внучатой племяннице Николая I. Пусть ей было всего полтора года, но Дюма всегда питал слабость к великим мира сего. Затем Дюма решил посетить Ропшу, а по дороге осчастливить своим визитом очередных знакомых (надо же где-то позавтракать!), чету французских актёров по фамилии Арно, подвизавшихся на тот момент в петербургском Императорском Михайловском театре. Для этого путешественники железной дорогой вернулись в Петергоф, но проехали чуть далее, в Лигово (посёлок за Стрельной, по направлению к Санкт-Петербургу, сейчас уже практически в черте города). Эта железная дорога была буквально только что построена. Вот на таком перроне высадились Дюма и его спутники: В Лигово находилось имение тётки Кушелева, а рядом с ним, чуть западнее – дачная колония французов, живущих в Санкт-Петербурге, по большей части актёров. Справедливости ради заметим, что Дюма должен был посетить Арно ранее и лишь перенёс дату визита. Знали ли об этом хозяева – не суть важно. )) Скорее всего – не знали, ибо хозяин дома был на охоте, а его жена – г-жа Напталь-Арно, мать троих детей, занималась с ними уроками. Дюма честно фиксирует ситуацию: «…из уст хозяйки вырвался робкий вопрос, в тоне которого слышался определённый оттенок страха: - А вы, случайно, не позавтракать пришли?» Занавес, что называется. )) Позавтракав, Дюма на телеге (сами понимаете, сколько эмоций этот способ передвижения вызвал у немолодого уже писателя) отбыл в Ропшу. По дороге его внимание привлекла полная форели река Черная (или Стрелка), которую им пришлось пересечь «раз тридцать». Она и по сию пору известна своими рыбоводческими хозяйствами. Вот и Ропша. Дюма, как и все люди с воображением, ожидал увидеть «…сумрачный замок времён Владимира Великого или, по крайней мере, Бориса Годунова», а увидел очередную вариацию на центрально-европейскую тему. Лишь оранжерея удостоилась лишнего абзаца. Но мы не будем столь суровы, так как сегодня дворец находится в руинах. Его планомерное уничтожение было совершено не так давно: в 70-е годы XX века из дворца съехала войсковая часть, прихватив с собою предметы обстановки, двери и полы; затем птицефабрика собиралась устроить там птичник, но работы закончились пожаром. Многие эксперты полагают, что восстановление практически невозможно – только новодел. Так что Ропшинский дворец, в котором погиб Пётр III, не принёс счастья ни ему, ни Николаю II, который сделал из него замок для охоты и рыбалки, ни самому себе. А вот как выглядело столь несчастливое строение приблизительно в те времена, когда его осматривал Дюма: И, по традиции, карта перемещений Дюма в этот день (1 – Дача Панаевых в Мартышкино, 2 – Ораниенбаум, 3 – Дача Арно в Лигово, 4 – Ропша):

Вольер: Перед тем, как отправиться в Финляндию, Дюма невзначай сообщает нам, что гостит у Кушелева-Безбородко уже полтора месяца. Каково? Учитесь, господа путешественники! Вот что значит романист: вместо скучного ежедневного перечисления «приехал-увидел-осмотрел» мы имеем вкусные, остроумные зарисовки в виде максимум пяти-шести дней, густо залитые соусом российской истории. Не злоупотребляя гостеприимством графа Кушелева, Дюма в компании с уже известным вам Муане, а также Дандре (слуга-управляющий графа Кушелева, изрядно обрусевший француз) и Миллелотти (приблудившийся к Кушелевым в Италии музыкант), отбыл от пристани Летнего сада в одиннадцать часов утра. Плыли они вверх по течению Невы, в сторону Ладожского озера. Вначале проследовали мимо дачи Кушелева-Безбородко, где дамы помахали им платочками с балкона. Нева в том месте широкая, около двух километров – это видно на картине, которую я приводил чуть ранее: Примерно через час наблюдательный Дюма заметил развалины дворцов на противоположных берегах Невы. Это были Пелла (строившийся Екатериной II для внука Александра и снесённый Павлом I в 1797 году) и Островки (готический замок Потёмкина, переходивший после его смерти из рук в руки и обветшавший вроде бы естественным путём). Сегодня не осталось ни того, ни другого, так что любуйтесь чуть ли не единственными сохранившимися изображениями. Пелла – на левом изображении, Островки – на правом: Дюма не застал таких картин. От Пеллы к тому времени остались именно руины с зарастающим, некогда великолепным парком, несколько прудов, колоннада конюшни и всё. Островкам повезло чуть больше: был виден остов с обрушившимися сводами и провалившейся крышей, сохранялись следы фресок; виднелась каменная лестница, ведущая на башню. Дюма мимоходом упоминает о приведениях. Если кто-то интересуется ими, сообщим, что это были (или есть?) в основном призраки молодых девушек, совращённых князем Таврическим. Иногда, для разнообразия, попадаются и молодые женщины с младенцами на руках или убитые горем старики в поисках своих дочерей. Далее, на левом берегу Невы (если смотреть по течению), путешественники замечают обелиск в память погибших петровских солдат при взятии Нотебурга-Орешка, со здравицей в честь Петра I, построенный двумя братьями-каменотёсами одиннадцатью годами ранее на собственные средства (10 000 рублей, между прочим – неплохо зарабатывали тогда каменотёсы; да и патриотическое воспитание было хоть куда). По преданию, именно на этом месте, в урочище Красные Сосны, стояла палатка императора, когда шёл штурм Нотебурга. Памятник представлял собой каменную пирамиду около пяти метров высотой с шаром из чёрного гранита наверху. Вокруг можно было видеть каменную же ограду и деревянную пристань. Бои во время обороны Ленинграда не пощадили ничего: ни сосен, ни самого обелиска, ни близлежащей деревни. Остался только архивный рисунок: На том же берегу, совсем недалеко от Шлиссельбурга, Дюма отмечает церковь Преображения, принадлежащую секте скопцов, упомянутой ранее. Она была сооружена на месте погребения солдат Преображенского полка, погибших при взятии Нотебурга (Шлиссельбурга). Пётр, дабы не ломать ещё раз зубы об этот «Орешек», переименовал Нотебург в Шлиссельбург («Город-ключ»). Церковь была закрыта в 1937 году, разрушена во время войны, руины разобраны в конце сороковых. Съемка 1906 года, архив: Судно стоит в Шлиссельбурге час. Одного часа Муане хватает для зарисовки (тайком! крепость-тюрьма действующая, царская полиция не дремлет!), а Дюма для увлекательного рассказа про её тайны, включая самую известную: гибель императора-узника Ивана VI Антоновича. Но Муане рисовал тайком зря; палочная дисциплина Николая I уже уступила место либеральному правлению Александра II - Дюма приглашают осмотреть крепость, пусть это всего лишь помещения гарнизона. В камеры, где совсем недавно содержали Пущина, Кюхельбеккера, Бестужевых, а двумя десятками лет позже народовольцев и старшего брата Ленина, французского писателя-либерала не пустили. Сегодня сильно пострадавшая во время последней войны крепость отреставрирована, и вы можете посетить камеры, в отличие от Дюма. Вот как выглядела Шлиссельбургская крепость (слева – в начале XVIII века, в центре – рисунок 1822 года, справа – XXI век): Посещение крепости было недолгим – пересев на другой пароход, Дюма и его спутники движутся вглубь Ладожского озера, по направлению к острову Коневец. Остаток дня они провели в поисках обеда, который, по мнению путешественников, должен был ожидать их на пароходе. Наивные европейцы! Отечественный сервис в очередной раз оказался на недосягаемой глубине, поэтому им пришлось удовольствоваться чёрным хлебом и куском медвежьего окорока, а также разнообразными байками из российской жизни, которыми их потчевал Дандре. На столь гостеприимном судне их и застала ночь на пару с грозой. Найдём на карте те места, которые в этот день привлекли внимание Дюма (1 – руины дворца Пелла, 2 – руины замка Островки, 3 – обелиск, посвящённый Петру I, 4 – церковь Преображения, 5 – Шлиссельбургская крепость). К сожалению, на данный момент можно осмотреть лишь последний объект из обозначенных на карте. А жаль! Продолжение следует

Вольер: В четыре часа утра Дюма просыпается и обнаруживает, что пароход уже пришёл в Коневец. Монахи из Коневского Рождество-Богородничного мужского монастыря, стоя по шею в воде, тянут рыболовную сеть с уловом, и Дюма решает искупаться в Ладожском озере заодно с монахами. Выйдя на берег, он пытается наладить контакт, заговорив с ними на латыни, но предсказуемо терпит неудачу, после чего делает вывод о крайнем невежестве всего русского духовенства. Тем не менее, в монастыре путешественников кормят завтраком «в котором всё было несъедобно», за исключением только что выловленной рыбы. Особенную неприязнь у Дюма вызвали «чёрный, сырой в середине хлеб» и солёные огурцы. )) Что и говорить, это вам не фуа-гра. «Благодаря чаю», - пишет Дюма – «всё обошлось». Да, даже на фото столетней давности Коневецкие монахи пьют чай, кажется, с паломницами: После завтрака приступили к осмотру достопримечательностей. Между прочим, всего за полтора месяца до Дюма Коневец посетил Александр II с семейством. Вот фото основного монастыря острова, архивное и современное: Поскольку православный монастырь, несмотря на то, что его посещали тысячи паломников, Дюма не интересовал, осмотру подверглась скала-валун с поэтическим названием Конь-камень. По пути (идти от монастыря до Конь-камня чуть более километра) осмотрели могилу князя Николая Ивановича Манвелова, много помогавшего монастырю и не так давно скончавшегося (говорят, эта могила сохранилась и по сию пору). У Конь-камня финны в языческие времена приносили в жертву коней. Отсюда и название и камня, и самого острова. Святой Арсений (основатель монастыря) окропил камень святой водой и изгнал языческих богов. По этому поводу на самом камне сооружена часовня преподобного Арсения. Дюма, ожидавший какой-то романтической истории со словом «конь», был немного разочарован, а, познакомившись с особенностями окрестной природы, предположил, что святой Арсений принял мученическую смерть от местных комаров. )) Изображения старой часовни времён посещения Дюма я не нашёл, придётся довольствоваться фото 1900-х годов, на котором вы можете видеть Конь-камень с часовней 1895 года постройки и сравнить с ней же, дожившей (с учётом реставрации) до сегодняшних дней: Современный турист может легко посетить остров Коневец и увидеть практически всё, что видел там Дюма, поэтому подробно рассказывать о тамошних достопримечательностях смысла нет. Читайте «Путевые впечатления» и сравнивайте со своими. После осмотра, верный свои охотничьим инстинктам, Дюма предпринял попытку поднять руку на местных тюленей, которых, как ему кто-то сказал, можно убивать чуть ли не палкой. Но эти непуганые тюлени не подпустили охотников к себе даже на ружейный выстрел. )) И правильно сделали, потому что это были не тюлени, а ладожские кольчатые нерпы (акибы): Тогда их было ещё много… Сейчас этот подвид занесён в Красную Книгу, что не мешает ему неуклонно двигаться к своему уничтожению. Кстати, не советую собирать на Коневце грибы и ягоды: во-первых, они, как и воды вокруг острова, считаются собственностью монастыря, а во-вторых, после войны военные устроили там полигон химического оружия (а по некоторым данным и радиоактивного тоже), который функционирует до сих пор (правда, находится на противоположном от монастыря конце острова). Дальнейшее расписание этого дня Дюма походило на распорядок дня курортника: в пять часов – обед (столь же неприятный, как и завтрак), в восемь часов – купание, потом – сон.

Вольер: Следующим утром, в десять часов, пароход взял курс на Валаам. На этот раз, помимо обычных спутников, случай снабдил Дюма попутчиками в виде сотни паломников, вызвавших у добропорядочных европейцев омерзение и ужас, в первую очередь своим гигиеническим состоянием. Плюс судно попало в шторм, которые не редкость на Ладоге (см. картину А.Гине. "Буря на Валааме"): и просто чудом через какое-то время оказалось рядом с Валаамом. Похвалюсь, что мне (и не только мне) удалось найти неточность в чрезвычайно подробных и компетентных примечаниях к «Путевым впечатлениям» Дюма издательства Арт-Бизнес-Центр, которыми я не перестаю тем не менее восхищаться. Дюма пишет: «Примерно в полутора милях от главного острова находится небольшой островок, на котором видны развалины; эта скала называется Монашеским островом». Далее он рассказывает легенду о близком соседстве с Валаамом некоей женской обители, выселенной на этот островок и угасшей естественным путём. В примечаниях сказано, что, возможно, имеется в виду Монашеский (Предтеченский) остров (относящийся к архипелагу Валаама). Но дело в том, что на этом острове никогда не было никакой женской обители и речь идёт совершенно точно об острове Воссинойсаари, который по-русски называется Вощаным островом или островом Монахинь (отсюда, по-видимому, и неточность в переводе). Женская обитель располагалась там до конца XVIII века, причём непонятно, как они туда попадали – у острова нет удобных бухт. Территориально Воссинойсаари действительно не так далёк от Валаама, но изначально правами на него владел почему-то Коневецкий монастырь. Потом, как раз в то время, когда Дюма был в России, и когда от женского монастыря остались одни развалины, права на остров перешли к графу Кушелеву-Безбородко (!), у которого, как вы помните, и гостил Дюма. Не от графа ли и слышал писатель легенду-быль о женской обители? В 1866 году пустующий остров переходит под юрисдикцию Валаама усилиями игумена Дамаскина (о котором речь чуть впереди) и там создаётся Тихвинский мужской скит. Так какую же скалу принял Дюма за остров Монахинь? Ответ нашёлся в описании энтузиастов походов по Ладоге (Андрей Епатко, Андрей Боев), за что им большое спасибо. Для любопытных ссылка: http://verkkosaari.spb.ru/Hikes/Heynjasenma/Heynjasenma.htm Цитирую: По этому поводу гидрограф А.П. Андреев в 1875 году писал следующее: «На острове Вощаном, лежащем посередине пути из Коневца на Валаам, лет пятьдесят тому назад, основалась было женская обитель св. Вассы, но она скоро упразднилась; по неудобству ли местности или по каким-либо другим причинам, разъяснить не можем. По этому случаю остров Восчаной, на старых картах назывался Вассии». В другой части своего труда Андреев снова возвращается к истории этой женской обители, отмечая, что начало монастыря было положено в XVIII веке, однако, «монахини не выдержали исключительно трудной жизни на отдаленном острове и скоро покинули его». Память о женской обители, расположенной на острове в недальнем расстоянии от Валаама, сохранялась и в XIX веке. По крайней мере, о ней слышал даже Александр Дюма, перепутавший, правда, остров Воссинойсаари с маленькой скалой Ханхипаси. Именно эту ничем не примечательную скалу автор «Д’Артаньяна» называет «островом Монахинь», где тридцать монашек «угасли одна за другой». С борта теплохода Дюма даже видел на Ханхипаси «руины»: очевидно, фундамент каменного маячного знака. Поясняющая карта (1-остров Монахинь, он же Воссинойсаари, 2 – скала Ханхипаси, которую Дюма скорее всего перепутал с островом Монахинь, 3 – Валаам): Далее внимание путешественников привлекла церковь святого Николая, которую нужно рассмотреть повнимательнее, ибо Дюма говорит: «Со времени моего приезда в Россию, то было первое здание, которое меня полностью удовлетворяло». Если к таким выводам он пришёл после того, как осмотрел весь Санкт-Петербург и окрестности, то нам немедленно надлежит увидеть сие чудо: За поворотом показался огромный Валаамский монастырь, но он впечатлил Дюма лишь своей грандиозностью. Имеется в виду старое здание Спасо-Преображенского собора, разобранное в 1885 году. Воспользовавшись случаем, Дюма и его спутники сошли на берег вместе с паломниками и решили нанести «визит вежливости» здешнему настоятелю. На тот момент им был игумен Дамаскин (в миру Кононов, 1795-1881 гг.): И, представьте себе, столь суровый старец (между прочим, в качестве кровати он использовал простой сосновый гроб – Дюма наверняка не знал об этом) с похвалою отозвался о «Трёх мушкетёрах» и «Графе Монте-Кристо», хотя их автор и понял, что игумен не читал этих произведений (что неудивительно), а говорит со слов людей, которые их читали. Гостям предоставили право осмотреть монастырь и приставили послушника в качестве гида. Описание монастыря в «Путевых впечатлениях» побило все рекорды лаконичности. Наверное, чтобы посрамить недругов, некогда обвинявших его в том, что он «гнал строку», в этот раз Дюма удалось уложиться в одну-единственную фразу: «…жизнь здесь течёт в своей будничности и монашеской убогости». Возможно, по-французски это звучит несколько изящнее, не знаю. И опять монастырский обед с чёрным хлебом и квасом, но на этот раз судаки, окуни, сиги и налимы скрасили его. Неутомимый Дюма испрашивает у настоятеля разрешения поохотиться и получает его вместе с лодкой и четырьмя гребцами. Лодка заказана на шесть часов утра, а пока идёт переваривание ладожской рыбы, короткая отрицательная характеристика жёстких валаамских тюфяков и отбой по-монастырски – в девять часов. Дюма вскакивает в пять утра и наслаждается восходом на Валааме: Проснулись остальные, и началось обследование заповедных мест архипелага, которые лучше иллюстрировать не современными фотографиями, а картинами известных художников того времени. На острове Валааме. 1869. Ф. А. Васильев Ладожское озеро. 1873. А. И. Куинджи Вид на острове Валааме. Этюд. 1858. И. И. Шишкин Пейзаж с охотником. Валаам. 1867. И. И. Шишкин. В конце концов Дюма и К причалили неподалёку от полюбившейся церкви святого Николая (точное место я определить не смог: это мог быть как Скитский остров, что наиболее вероятно, так и любой из малых островов Монастырской бухты), чтобы Муане мог сделать её набросок, а Дюма тем временем удовлетворил бы свою охотничью страсть. Всё сложилось как нельзя лучше, и вечером этого же дня пятичасовой пароход взял курс от Валаама на Сердоболь.

david: Вольер А не подать ли Вам эту работу на соискание ученой степени? :) Мне кажется - должны засчитать!!!

Вольер: david, спасибо, конечно. Полк нищих и безумных пушкинистов, лермонтоведов и проч. будет пополнен ещё более нищими и безумными дюмановедами. )) Мне интересно другое: достигнута ли основная цель? Хоть кто-нибудь оторвался от стопятнадцатого перечитывания любимых мест "Трёх Мушкетёров" и начал читать "Путевые впечатления"?

Aurum Faberzhe: Вольер пишет: Мне интересно другое: достигнута ли основная цель? Хоть кто-нибудь оторвался от стопятнадцатого перечитывания любимых мест "Трёх Мушкетёров" и начал читать "Путевые впечатления"? Не знаю, как в глобальных масштабах, но меня Ваши исследования заинтересовали. Начала читать "Путевые впечатления"

Стелла: Вольер, я полностью присоединяюсь к davidу, только мне бы хотелось, чтобы ваши Заметки на полях Дюма еще бы и издавались. они того достойны, честное слово. Потому что, прочитав Дюма, с особым интересом читаю вас. И все это еще и богато иллюстрировано! Дюма бы порадовался, если бы смог это почитать!

anemonic: Вольер пишет: Мне интересно другое: достигнута ли основная цель? Хоть кто-нибудь оторвался от стопятнадцатого перечитывания любимых мест "Трёх Мушкетёров" и начал читать "Путевые впечатления"? Пока движения не заметно. Заявок на путешествия не поступает. Не только на эти, но и на другие. Хотя, на мой взгляд, именно там истинный Дюма.

Стелла: anemonic, говоря об истинности Дюма, вы имеете в виду, что он не был скован условностями жанра и цензурными соображениями?

anemonic: Стелла Да и не только это. Ведь изобретенный им жанр описаний путешествий, который буквально "напичкан" все возможными легендами, историями, преданиями, ни на минуту не оставляет читателя равнодушным. Где бы Дюма не находился, его всегда интересовало все, что связано с этим местом, а из рассказов людей, с которыми он встречался, он как бы составлял небольшие новеллы. Его путешествия - это по существу сборник рассказов на различные темы, которые приукрашены местным колоритом. В путешествиях сильно проявляется его дар великого рассказчика; его искрометный юмор и любознательность, не оставят без внимания никого. Уже не говоря, о различных исторических хрониках, которые он приводит. Как сказано в комментариях к путешествиям по Швейцарии - это творческая лаборатория будущего романиста.

Стелла: Я у Дюма в путешествиях нашла столько интереснейших моментов, которые прояснили для меня массу деталей, касающихся трилогии Мушкетеров. И это уже не говоря о том, что у меня появился хоть какой-то интерес к русской истории, от которой меня благополучно отвратили в школе.

LS: Признаюсь: я жду очередных скидок в Библио-глобусе, чтобы отправиться туда за книгой. Кстати, размышления про умение Дюма "спрессовывать" время, привели меня к выводу, что это вполне оправдано и быть может, делалось предумышленно: писатель выбирал из своих путевых впечатлений самое интересное. Если б это был "дневник научного опыта", тягучий и подробный, вряд ли такой рассказ о путешествии заинтересовал бы читателей.

Вольер: Рассказ о Сердоболе (сейчас Сортавала), как вы уже могли догадаться, француз Дюма начинает с поисков пропитания в унылых финских землях. Осмотр города привёл к выводу о том, что сие место нужно покинуть как можно скорее (уважаемые жители Сортавалы, простите, но это факт). Задержаться пришлось из-за того, что Дюма приспичило осмотреть каменоломни Рускеала, откуда добывался камень для Исаакиевского собора. В каменоломни отбыли около полудня на телеге, названной «орудием пытки». )) Остановившись на почтовой станции буквально в километре от каменоломен, Дюма и его товарищи посвятили остаток дня их осмотру, а после заночевали на станции. Сейчас некоторые из карьеров Рускеала продолжают использоваться по назначению (для облицовки станций питерского метро, например), а некоторые заброшены и затоплены. Мрамор тут на любой вкус: от чёрного и зелёноватого до белого и жёлтого. За истекшие сто пятьдесят лет камень в затопленных финнами карьерах малость потемнел, зато можно взять лодочку и поплавать там, где Дюма, быть может, ходил пешком: Утром – отбытие назад, в Сердоболь, смена лошадей и путешествие по маршруту Сердоболь – Отсойс (неподалёку от нынешнего Мейери ), обед, далее отмечена необычайно живописная местность по дороге на Маасильту, где и заночевали. На следующий день невыразительная дорога до Куркиёки (тогда Кроноборг), а затем причудливые гранитные скалы до местечка Паксуялка, после которого снова видна Ладога и почти сразу начинается Кексгольм, где Дюма провёл половину дня и удостоил бывшую шведскую крепость описанием аж на целую страницу, а потом заночевал. Здесь так же, как и в Шлиссельбурге, крепость утратила своё военное предназначение и в ней была устроена тюрьма, в которой отдыхали и декабристы, и народовольцы, и даже жёны и дети Пугачёва. Дюма приехал в Кексгольм вовремя: дело в том, что всего год назад, в 1857 резко упал уровень реки Вуоксы (река поменяла русло из-за прорытия канала в Кивиниеми), деревянное основание стало гнить, стены оседать и разрушаться. Из-за понижения уровня реки остров Спасский, на котором находилась Новая крепость, уже соединился с берегом, а остров Детинец, на котором находились развалины Старой крепости, соединился с сушей позже, уже после отъезда Дюма. Крепости подновляли до самой революции (в Старой крепости сделали музей) и в годы независимости Финляндии (надо признать, что финское правительство уделяло в этот период достаточные внимание и средства на реставрацию и содержание памятников культуры и архитектуры), а окончательно заброшены сильно пострадавшие во время войны крепости оказались в семидесятые годы XX века. Восстановленные сейчас круглая башня и часть стен – новодел. Картина Адольфа Крускопфа. Вид на Кексгольмскую крепость. 1845-1852. Фотографии времён независимой Финляндии: Крепость сейчас: Резюмируя прошедший день, отмечаем, что дорога Дюма практически полностью дублирует нынешнее Сортавальское шоссе, так что каждый может проделать её сам. Приводим карту этого участка пути (1 – каменоломни Рускеала, 2 – Сердоболь (Сортавала), 3 – Отсойс, 4 – Маасильта (ориантировочно), 5 – Куркиёки, 6 – хутор Паксуялка (ориентировочно), 7 – Кексгольм (Приозёрск)). Переночевав в Кексгольме, Дюма и К выехали в направлении станции Нойдерма (ныне Соловьёвка), причём часть пути была проделана на плоте-пароме через разлившуюся Вуоксу, либо через восточную часть одноимённого озера. Дюма почему-то упоминает озеро Пихлаявеси и реку Хаапавеси, находящиеся весьма далеко от этих мест. Полагаю, что это простая ошибка уставшего от финской фонетики француза. Возле станции Нойдерма им встретились женщины в национальных финских костюмах, немало удививших путешественников: Далее была станция Кивиниеми (сейчас Лосево) и Дюма упоминает о водопаде Иматра, находящемся выше по течению Вуоксы, «вероятно единственном в России». Водопад не единственный, но в своё время удостоившийся титула «русской Ниагары» и внимания Екатерины II. Жаль, что однажды я находился всего в десяти километрах от него, но, не зная о нём на тот момент ничего, проехал мимо. Извинением может служить лишь то, что я находился на территории России, а водопад Иматра располагается на финской земле. Проехав станцию Магра (правильно Мякря, в нынешнее время – Раздолье), путешественники скоро достигли местечка Кюлянятко (неподалёку от современного Лемболово), после которого дорога раздваивается: направо – Выборг, прямо – Санкт-Петербург. Вот карта этого участка путешествия (1 – Кексгольм (Приозёрск), 2 – Нойдерма (Соловьёвка), 3 – Кивиниеми (Лосево), 4 – Мякря (Раздолье), 5 – Кюлянятко (близ Лемболово), 6 – остров Коневец, посещённый Дюма ранее, для справки). Следует помнить, что тогдашний тракт Санкт-Петербург - Сердоболь на участке от Кексгольма до Санкт-Петербурга не совпадал с современным. Дюма въехал в Санкт-Петербург по деревянному Бетанкуровскому (Каменноостровскому) мосту через Большую Невку (на самом деле через Малую Невку – ошибка Дюма), прослужившему до 1952 года. Вот как он выглядел в 1830-е годы: Далее дорога шла по Аптекарскому острову, Петербургскому острову – и вот уже дача Кушелевых-Безбородко. Соскучились ли они по Дюма? )) В конце рассказа об этом путешествии по Финляндии Дюма небрежно сообщает нам ,что в пути, как раз между Валаамом и Сердоболем, у него был день рождения. И ни слова об этом в соответствующем месте «Путевых впечатлений»! Что ж, отнесём это на счёт кокетства мастера или спишем на неудобства российского сервиса, не позволившего отметить праздник с подобающими истинному французу изяществом и размахом. И напоследок, наши общие благодарности составителям многократно упоминавшихся примечаний к «Путевым впечатлениям», особенно доктору исторических наук, профессору Петрозаводского Государственного университета Ю. М. Килину, без которого мы пали бы жертвами финско-карельской топонимики. Впереди – Москва! Продолжение следует

Вольер: Исправлю одно небольшое упущение. В погоне за географическими и историческими подробностями мест, посещённых г-ном Дюма в России, мы совсем забыли о людях. Вот маленькая портретная галерея тех, с кем Дюма имел честь быть близко знакомым во время своего пребывания в Санкт-Петербурге: Граф Григорий Александрович Кушелев-Безбородко, писатель, издатель, миллионер и меценат, продвигавший всё, от приютов и богаделен до литературных журналов и шахматных кружков. Именно ему в первую очередь мы обязаны тем, что Дюма приехал в Россию С возрастом помрачнел, отрастил бороду и скончался безвременно, тридцати восьми лет отроду (что поделать – судьба меценатов в России нелегка) Жаль, что не удалось найти фотографии его жены Любови Ивановны, урождённой Кроль. Сестра известного литератора, известная авантюристка, бывшая любовницей Николая I в числе прочих, вышла замуж за графа третьим браком. Её биография малоизвестна, но прелюбопытна. Фет в своих мемуарах пишет: «Как я слышал, граф купил ее у некоего К. за сорок тысяч рублей и, как видно, неразборчивая красавица, попавши из небогатой среды в миллионы, предалась необузданному мотовству. Говорили, что четыре раза в день модистки приезжали к графине с новыми платьями, а затем она нередко требовала то или иное платье и расстреливала его из револьвера». Биографы Достоевского утверждают, что именно Г. А. Кушелев-Безбородко послужил прототипом князя Мышкина. Вглядитесь – почему бы и нет? К моему великому сожалению мне не удалось раздобыть портрета Женни Фалькон, которая ещё будет фигурировать в дальнейшем наряду с Дмитрием Павловичем Нарышкиным, её гражданским мужем. Они станут вдохновителями Дюма на его дальнейшие туристические подвиги. Отношения у Женни Фалькон с Дюма, по утверждениям всех биографов были более чем дружеские. В портретной галерее её заменит сестра Корнелия, по свидетельству современников, весьма похожая на неё, но гораздо более знаменитая (ибо не променяла карьеру на роль наложницы русского аристократа): Завершает наш показ портрет литератора Д. В. Григоровича, ставшего добровольным «чичероне» Дюма на время пребывания в Санкт-Петербурге (портрет 1856 года):

LS: Вольер пишет: С возрастом помрачнел, отрастил бороду и скончался безвременно, тридцати восьми лет отроду (что поделать – судьба меценатов в России нелегка) А может, не меценатство тому причиной? Может, его женитьба на этакой "Грушеньке" ухайдакала? Хотя, имхо, на князя Мышкина он не похож, не похож он на блаженного.

Вольер: В Москву из Санкт-Петербурга Дюма добрался весьма прозаическим, если судить с высоты сегодняшней цивилизации, способом: по железной дороге. Правда от роду ей тогда было всего семь с небольшим лет и выглядело сие чудо соответственно: «Плата за проезд до Москвы в те времена была очень высокой: в первом классе — 19 рублей, во втором — 13, в третьем — 7 рублей. «Недостаточных» пассажиров, т. е. простой люд, возили в товарных поездах, а иногда и на открытых платформах, в этом случае проезд стоил 3 рубля.» Интересно, почём ехал Дюма? )) Отмеченные писателем минусы (низкая скорость передвижения при столь равнинном рельефе) скрашивались плюсами (ватерклозеты на станциях). Как видите, не всё так плохо было в нашем отечестве. )) По дороге Дюма упоминает лесные пожары (а это величина постоянная, пока не сгорит всё) и сходки воров в Вышнем Волочке, про которые ему явно кто-то рассказал. Но всё это – пунктиром. Конечный пункт – Москва. На литографии Жакотте как раз 1850-х годов представлен вид на Каланчёвскую площадь и Николаевский (Ленинградский) вокзал от Красных ворот, то есть вид на то самое место, куда Дюма прибыл в Москве, и откуда началось его знакомство с «самой большой деревней Европы», как он сам окрестил Москву: Дмитрий Нарышкин и Женни Фалькон принимают путешественников на своей даче-вилле в Петровском парке. Это место стало богемным после 1836 года, когда Николай I раздал земли от Тверской заставы до Петровского парка для загородных дач, с требованием, чтобы домики имели хороший архитектурный вид и стояли фасадом на дорогу. Архитектор М. Д. Быковский расстарался от готики до мавританского стиля и аналоги нынешних подмосковных Горок и Барвих выросли, как грибы после дождя. На изображениях: Петровский парк в начале XIX века и во время коронации Николая II (Ходынка не так далеко, как мы помним). Как видите, прогресс в освоении места налицо: Нарышкины были одними из первых; мать Дмитрия Нарышкина, Анна Дмитриевна основала в 1843-47 годах храм Благовещения (это был обет в память о смерти её внучки – племянницы Дмитрия Нарышкина). К 1856 году популярность петровского парка достигает, пожалуй, своего пика: в Петровском дворце устраивает свою резиденцию император Александр II и даже, подобно Луи-Филиппу, гуляет по парку один и без охраны (правда, с собакой). Вторая половина XIX века – золотой период для дачников, но потом по разным причинам он приходит в запустение. Ну, а после революции, в 1918 году, парк становится местом расправ деятелей «красного террора» над своими противниками, Петровский дворец становится академией Жуковского, выкапывается метро «Динамо», парк вырубается… То, что от него осталось сегодня – лишь жалкий скверик по сравнению с тогдашним размахом. Одна из немногих уцелевших дач, правда, более позднего периода - вилла «Чёрный лебедь» Н. П. Рябушинского (мне довелось там побывать). Но и по ней можно предположить размах не уцелевшей виллы Нарышкиных, бывших старожилами петровского парка (фото 1910 и нынешнее): Дюма осматривается на вилле Нарышкина, завтракает (на орехи достаётся очередному повару), днём позволяет себе поваляться на лужайке Петровского парка (сейчас, конечно, тоже можно поваляться, но…), а в ночь уезжает полюбоваться ночным Кремлём. Не знаю, по воле какого случая писателю пришла в голову такая прихоть, но увиденным он остался доволен, более того – счастлив! Наверное, мы сможем понять его, посмотрев на картину А. К. Саврасова «Соборная площадь в Московском Кремле ночью», 1878 года:

Вольер: Утром любознательный Дюма едет посмотреть столь часто встречавшиеся ему в России пожары в сопровождении некоего полицейского чина (связи Нарышкина в действии). Как француз, Дюма сразу припоминает пожар 1812 года (многочисленные художники потрудились на тему этого сюжета, не жалея тёмных, красных и жёлтых красок): Описание пожара читайте у Дюма, а мне позвольте процитировать оттуда лишь ответ сотрудника полиции на вопрос писателя, почему москвичи по собственному почину не выстраиваются в цепочку с вёдрами, чтобы сообща тушить пожар: «…русский народ не дорос ещё до братства». А от себя добавлю: и не скоро, к сожалению, дорастёт. Расстроенный этим фактом в не меньшей степени, чем я, Дюма отправился осматривать Новодевичий монастырь. Внимание писателя также привлекла могила боярина Артамона Матвеева (чрезвычайно интересная персона, почитайте у Дюма и не только!) в Армянском переулке, убитого стрельцами в 1682 году. Почти через 150 лет, в 1821, праправнук боярина, Н. П. Румянцев, воздвиг мавзолей, снесённый в 1938 году заодно с церковью Николая Чудотворца в Столпах. Так что не лишним будет взглянуть: Ещё на обратной дороге слишком велик оказался соблазн посмотреть на Кремль и Красную площадь днём. Рад, что вкусы Дюма оказались схожими с моими по поводу собора Василия Блаженного, который был назван «грёзой больного воображения». )) Зато сполна получила свою долю восторгов Оружейная палата, которая уже лет семь как располагалась в помещениях Большого Кремлёвского дворца. На современном сайте Кремля представлены акварели художника Струкова и фотография Панова, сделанные как раз в середине XIX века, по которым мы можем судить о том, какой увидел Дюма эту знаменитую сокровищницу: Троны, скипетры, короны, посуда и вся прочая по-азиатски роскошная атрибутика поразила воображение Дюма. Перечисление всех этих сокровищ плавно сползает на описание не менее азиатских жестокостей времён царствования Ивана Грозного. Временная составляющая исчезает, так что может показаться, что за изучением содержимого Оружейной палаты Дюма провёл несколько дней. ))

LS: Вольер Может быть, осматривая ночной Кремль и московские пожары, Дюма копил впечатления для какого-нибудь романа о Наполеоне? Географические "объекты" иногда ведь вдохновляли его на какой-то сюжет. Вспомним хотя бы осмотр острова Монте-Кристо.

Вольер: LS пишет: Может быть, осматривая ночной Кремль и московские пожары, Дюма копил впечатления для какого-нибудь романа о Наполеоне? Исторические хроники о Наполеоне были изданы Дюма в 1840 году. Наполеон, как мы знаем, с одной стороны, привлекал Дюма, как сильная "магнетическая" личность в истории, а с другой стороны, учитывая сложные отношения Бонапарта с отцом Дюма, заставлял относиться к себе критически. Полагаю, что Дюма инстиктивно всю жизнь собирал, если подворачивался случай, какие-либо сведения о Наполеоне. Результаты мы можем наблюдать в "Сортатниках Иегу" и "Капитане Ришаре" (написаны буквально за год-два до отъезда в Россию), и созданных уже по возвращении романах "Волонтёр 92 года" (задуман ещё до отъезда, но получились "Соратники Иегу"), "Белые и Синие" (которые похожи скорее на историческую хронику с элементами романа) и неоконченный "Сент-Эрмин", в который и должна была попасть, по первоначальному замыслу и московская кампания Наполеона. Я ещё не беру в расчёт многочисленные второстепенные упоминания о Бонапарте в цикле про Неаполитанскую революцию и в других произведениях. Жаль, что реализацию "наполеоновских" замыслов Дюма отложил на потом и они пришлись не на самый его золотой период... А то был бы д'Артаньян адьютантом Мюрата, Портос проявлял бы чудеса героизма в Бородинской битве, Арамис бы работал на Талейрана и ещё на два-три королевских дома Европы, а Атос, пожалуй что мог оказаться и под русскими знамёнами - вот была бы интрига!. )))

Вольер: И снова каким-то образом проскочили две недели. За это время, небрежно сообщает нам Дюма, он осмотрел всё, заслуживающее внимания в Москве. Этим «всем» оказались: развалины дворца в Царицыне, усадьба в Коломенском, Измайлово, Воробьёвы горы, а также «…монастыри, церкви, музеи, кладбища, все исторические места…» Ввиду подобного небрежения со стороны Дюма, составление московских карт-маршрутов не представляется возможным. Также, поскольку упомянутые московские достопримечательности удостоились лишь перечисления в «Путевых впечатлениях», не вижу причин, по которым мы должны отвести им больше места в рамках наших заметок. Не знаю, почему Москва была настолько обижена мсье Дюма; возможно причиной всему была мадам Фалькон-Нарышкина, судя по всему часто сопровождавшая гостя в его поездках и отвлекавшая на себя его внимание. )) Итак, пресытившись московскими видами, Дюма обращает взор на Подмосковье. Как вы понимаете, в окрестностях Москвы каждого француза интересует прежде всего Бородинское поле, куда Дюма и отбыл, минуя Ходынку, Дорогомиловское предместье и Поклонную гору, панораму с которой конца XIX века мы просто обязаны привести: Здесь Наполеон зачем-то ждал ключи от Москвы, а сейчас разбит Парк Победы, напичканный монументами, мягко говоря, сомнительной художественности. Дальнейшая дорога Дюма и К лежала через Вязёмы, Нару (сейчас Наро-Осаново), Кубенское (ныне Кубинка), причём Дюма, скорее всего, перепутал порядок следования двух последних населённых пунктов. Неподалёку от Наро-Осаново внимание путешественников привлёк Саввино-Сторожевский монастырь, что само по себе факт отрадный, ибо Дюма не жаловал русскую церковную архитектуру: А что, виды и в самом деле неплохие! Занимая себя подобным образом, к вечеру Дюма был уже в Можайске, где осмотрел развалины тамошнего кремля (не сохранившиеся), фигурку покровителя города, святого Николая Можайского (ныне проживающего в Третьяковской галерее) и Ново-Никольский собор, счастливо избежавший разрушения во время всех прошедших войн и лихих тридцатых. Вы можете полюбоваться на его фотографию 1911 года знаменитого Прокудина-Горского: Справедливости ради отметим, что в 1812 году собор ещё только строился (в том числе и с использованием фрагментов старого можайского Кремля). Наполеон по дороге в Москву застал его недостроенным и заселился совсем рядом, в каменный купеческий дом, выходивший на площадь, возле спуска с крутой горы Можайского кремля. Тут он наградил маршала Нея титулом князя Московского, но новое владение не принесло удачи ни князю, ни самому императору. Вот карта, на которой указан приблизительный маршрут Дюма в этот день (1 – Поклонная гора в Москве, 2 – Вязёмы, 3 - Кубинка, 4 - Наро-Осаново, 5 – Можайск): Итак, простуженный Наполеон ждёт в Можайске артиллерийских обозов, а полный сил Дюма – смены лошадей. Дождавшись каждый своего, они выдвигаются в противоположных направлениях. Наполеон к Москве - после полудня, Дюма к Бородинскому полю – в три часа утра.

Вольер: Бородинское поле. Дюма побывал там через сорок шесть лет после сражения. Ещё были живы многие его участники, да и топографические изменения были весьма незначительными. Ранним утром Дюма проезжает мимо Ферапонтова монастыря (это в местечке Лужки,сейчас в черте города Можайска; фото Прокудина-Горского, 1911 год), минует Горки, пересекает речку Колочу, проезжает само Бородино, поворачивает направо – и он у цели, в деревне Романцево. На одном из приёмов у Нарышкина и Женни Фалькон в Петровском парке Дюма познакомился с полковником Константином Варженевским. Слово за слово – и выяснилось, что Варженевский владеет деревней Романцево, находящейся в двух шагах от Бородинского поля. Дюма пообещал приехать, полковник поулыбался и забыл, а зря! Видимо, он не был знаком с г-жой Панаевой, которая предостерегла бы его от возможного «набега» Дюма в гости. )) У Варженевского Дюма, как вы можете догадаться, не ждали. Отмечен ужин «на скорую руку». Заночевали, утром получили от хозяина коляску с кучером и двух лошадей в поводу для осмотра труднодоступных участков (всю дорогу Дюма составлял компанию наш старый знакомец – художник Муане). По просьбе Дюма первой точкой осмотра стало место чуть впереди Колоцкого монастыря, с колокольни которого Наполеон и Кутузов изучали поле будущей битвы (фото Прокудина-Горского 1911 года): Затем они останавливаются возле деревни Валуево, там, где находилась ставка Наполеона. Там Дюма набрасывал свои «Путевые впечатления», а Муане тем временем зарисовывал панораму Бородинского поля, которую проиллюстрировать нечем – русских пионеров фотографии не интересовала точка зрения Бонапарта. )) На тот момент (речь идёт как о дате посещения Дюма, так и о дате фотографий) лишь три объекта были следами произошедшей на поле битвы: уже упомянутая площадка, где стояли шатры Бонапарта, Спасо-Бородинский монастырь и колонна, воздвигнутая на месте батареи Раевского. Монастырь был учреждён вдовой генерала А. А. Тучкова (она стала там первой настоятельницей) и построен на месте Семёновских (Багратионовских) флешей, которые защищал генерал. Он погиб на поле боя от залпа картечи: от него осталась лишь кисть руки, опознанная по фамильному перстню с бирюзой… Дюма посетил монастырь, засвидетельствовал почтение тогдашней настоятельнице, в миру княгине Урусовой (на самом деле Волконской, а Урусова – её девичья фамилия). Вот архивные фото 1911 года, на которых вы можете увидеть сам монастырь, его церковь и сторожку настоятельницы (почти всё сохранилось по сию пору): Дюма достаточно подробно рассказывает о самой Бородинской битве. Думаю, многим будет интересно ознакомиться с описанием происходивших в 1812 году событий глазами француза, причём беспристрастного француза. Меня, например, позабавило, что, пытаясь добавить Кутузову былинной мудрости, Дюма заодно добавил ему более десятка лет и российский полководец стал восьмидесятидвухлетним старцем. )) Сокрушаясь вместе с писателем о насмешке судьбы, погнавшей Наполеона в его злополучный российский поход, приведу занятную карту, опубликованную в Париже в 1869 году. Автор - французский инженер Шарль Минар. На этой превосходной карте хорошо видно, как «худеет» и «мёрзнет» великая французская армия после Бородинского сражения и взятия Москвы и, в результате, волею русских климата и характера Европа избавляется от возможного французского гегемона: От монастыря Дюма и Муане направились к деревне Семёновское и далее по оврагу к памятной колонне на месте, где в 1812 году стояла батарея Раевского. Общий вид с колокольни Спасо-Бородинского монастыря на курган Раевского и Семеновский овраг (автор, как все уже догадались, Прокудин-Горский, 1911 год): Рядом они увидели могилу Багратиона. И монумент и могила были осквернены и разрушены в 1932 году (воссозданы в 1987). Вот фотографии 1911 года уже упомянутого автора: Размышляя о судьбах павших здесь русских и французах, Дюма позавтракал и засим завершил описание. Девятого августа, в пять часов дня он отбыл в Москву, к Нарышкину. По современной карте, приведённой ниже, вы сможете сориентироваться, где находились места, посещённые Дюма на Бородинском поле (1 – Романцево, 2 – Колоцкий монастырь, 3 – ставка Наполеона близ Валуево, 4 – Спасо-Бородинский монастырь, 5 – колонна у батареи Раевского): Продолжение следует

Та что под маской: Жаль что Дюма не был в Кяхте и Новоселенгинске, местах ссылки декабристов.

Вольер: Поскольку пребывание Дюма в Москве подошло к концу, подведём некоторые итоги. О второй тогдашней столице России писатель рассказывает вскользь, не так подробно, как о Петербурге. Как я уже упоминал, скорее всего, это происходит по вине Женни Фалькон, с которой у Дюма тогда был роман. Странно, почему читателей «Путевых впечатлений» оставляют в неведении относительно встреч писателя с московской богемой, о которой прекрасно осведомлена, например, жандармерия: « ... Многие почитатели литературного таланта Дюма и литераторы здешние искали его знакомства и были представлены ему 25 июля на публичном гулянье в саду Эльдорадо ... 27 же июля в означенном саду в честь Дюма был праздник, названный НОЧЬ ГРАФА МОНТЕ-КРИСТО. Сад был прекрасно иллюминован и транспарантный вензель А. Д. украшен был гирляндами и лавровым венком ...» Как и все известные иностранцы, Дюма находился под негласным надзором полиции. Протоколы донесений в дальнейшем сопровождают писателя вплоть до Астрахани и далее теряются, то ли по причине нерадивости полицейских, то ли из-за лихих событий XX века. Многие документы из сохранившихся полицейских донесений цитируют в своих книгах литературовед С. Дурылин и психиатр и дюмановед по совместительству М. Буянов. Из этих записок жандармерии мы можем узнать о многом, что не было упомянуто. В числе прочего неоднократные посещения брата Нарышкина, чиновника особых поручений при Московском военном генерал-губернаторе К. П. Нарышкина, в его доме на Поварской улице, 48 (бывший дом кН. Волконской). Как справедливо отмечает М. Буянов, это один из немногих (если не единственный) сохранившихся домов в Москве, в которых бывал Дюма: И уж точно это единственный деревянный дом на Поварской, переживший многочисленные пожары. Он сохранился с 1814 года и, несмотря на многочисленные ремонты и уродливый современный фасад, сохраняет свой статус объекта культурного наследия. За кадром «Путевых впечатлений» остаются также некоторые деловые встречи, касающиеся планирования дальнейшего путешествия Дюма: с купцом Сапожниковым по поводу Астрахани, с графиней Ростопчиной (с которой Дюма связывали чувства чуть более нежные, чем дружба) насчёт Кавказа, некоторые другие полезные знакомства, с помощью которых были получены пригодившиеся в дальнейшем рекомендательные письма. Подытоживая, можно сказать, что Дюма, используя свой богатый писательский опыт, принёс многочисленные московские события в жертву увлекательности и исторической познавательности своих «Путевых впечатлений»; полагаю также, что их регулярное издание в парижской прессе сыграло свою роль.

Вольер: Возвращаемся непосредственно к тексту. Немного обсудив тогдашнюю русскую олигархию в лице Нарышкина (а также его лошадей и собак), Дюма даёт уговорить себя ехать открывать охотничий сезон в Елпатьево. Тогда уже родился замысел побывать в Калмыкии и на Кавказе (думаю, что не без расчета на обещанные Нарышкиным рекомендательные письма), соответственно, покупается одежда, способная выдержать пятнадцати- и даже двадцатиградусные морозы: тулупы, меховые сапоги и овчинные шапки. Отмечу неплохую осведомлённость французов, ибо не каждый современный житель России подозревает подобные морозы в Калмыкии и на Кавказе. Тут же был найден и переводчик по фамилии Калино, студент Московского университета, предположительно 1835 года рождения, расставшийся с Дюма уже на Кавказе и, по некоторым непроверенным данным, вскоре после того умер, так и не окончив университет (1861). По дороге на Елпатьево решено осмотреть Троицкий монастырь. В экипаже вместе с Женни и Нарышкиным Дюма отбывает через Пушкино и Рахманово. Последнее, что видит он в Москве – известный Мытищинский акведук, построенный ещё Екатериной. Даже сегодня можно видеть некоторые его фрагменты, например, Ростокинский акведук, а мы посмотрим на архивное фото конца XIX – начала XX века: По дороге было замечено большое количество богомольцев, которые попадаются «не реже каждых ста шагов»: Троице-Сергиева лавра заслужила от Дюма отдельной главы и эпитета «живое средневековье». Прибыли путешественники туда лишь к вечеру. А пока Дюма наслаждается ужином, захваченным с собой Нарышкиным (тот наслушался от французов об их гастрономических мучениях на Коневце и Валааме) и страдает от жёсткости постелей в монастырской гостинице (то ли ещё будет на Кавказе!), вы можете сравнить литографию 1847 года и цветное фото 1890-х: Рано поутру Дюма проснулся и помчался на монастырское кладбище, где показал донельзя удивлённому Нарышкину могилу Авраама Лопухина и рассказал связанную с ним легенду (пересказывать не буду – читайте у Дюма). Цитирую окончание: «Нарышкина всегда удивляло, что я знаю историю России лучше, чем сами русские». )) Сохранилось ли это надгробие по сию пору? Кто-то говорит, что да, другие утверждают, что расколотая плита исчезла; я, к сожалению, проверить не удосужился. Верю автору, что на тот момент она была. )) Далее Дюма осматривает Успенский собор, усыпальницу Годуновых и раку святого Сергия (подарок Ивана Грозного) в Троицком соборе, а также сокровищницу. Описывать эти достопримечательности смысла нет: они популярны, и сейчас их может увидеть каждый. Мимоходом Дюма делает совершенно справедливое замечание, относящееся абсолютно ко всем религиям и народам: «Именно от распутных императриц и жестоких царей святые обычно получают самые богатые дары». Интересный момент: в монастыре к Дюма подошёл некий монах, владеющий французским, и рассказал о том, что начальство монастыря было предупреждено за два месяца о визите писателя и им было предписано опасаться визитёра (курсив самого Дюма). Как говорится, комментарии излишни. Право, опасения тогдашнего российского полицейского ведомства насчёт революционно-вольнодумных возможностей знаменитого француза наверняка польстили бы ему, если бы только он был о них осведомлён. )) Вернувшись в монастырскую гостиницу, Дюма подкрепился завтраком, любезно предложенным французом – доверенным лицом Нарышкина и воодушевился на посещение Вифанского монастыря, находившегося на востоке Сергиева Посада. Средством послужил тарантас, описанию которого отведено ровно столько же места, сколько и описанию самой достопримечательности. В советское время монастырь был заброшен (восстановлен лишь в 2007), посему приводим фотографию конца XIX века: Осмотрев означенный монастырь и жилище его основателя, митрополита Платона, Дюма доизучал на следующий день Троице-Сергиеву лавру, и, оставив художника Муане делать зарисовки, отбыл с Нарышкиными в Елпатьево.

Вольер: Из Сергиева Посада в Елпатьево вели две дороги. Одна, подлиннее, через Плещеево озеро (причём Дюма слышал о местной реликтовой «сельди») и Переславль – по ней отправили Муане. Другая, покороче, через Меленковский уезд Владимирской области – по ней поехали Нарышкин, Женни и Дюма. Французы поудивлялись дорогам, проложенным по гатям через болота, умудрились влезть в зыбучие пески, которые на самом деле имеют место быть в тех местах (из которых выбрались не без помощи изобретательности Дюма). Закончились их приключения счастливо: ужином в Елпатьево. Вот карта, на которой обозначена дорога Дюма из Москвы в Елпатьево (1- Троицкий тракт из москвы в Лавру, 2 – Троице-Сергиева Лавра, 3 – Вифанский монастырь, 4 – приблизительный маршрут Муане, 5 – приблизительный маршрут Дюма, 6 – Елпатьево). Имение Нарышкина включало в себя, помимо усадьбы с оранжереей, парк, церковь, ипподром (Нарышкин держал орловских рысаков). Муане сделал массу зарисовок Елпатьево и окрестностей в карандаше и красках. Они пользовались большой популярностью в Париже и, видимо, разошлись по частным коллекциям, ибо мне не удалось найти их следов. Если кому-то посчастливится приобрести книгу этого художника о путешествии в Россию с иллюстрациями, попрошу проиллюстрировать этот раздел. Кстати, удалось раздобыть редкую редкость: изображение одного из рисунков Муане, где показана вырубка леса в России. Отнесём его сюда, поскольку об этом в том числе идёт речь у Дюма в главе про Елпатьево. Также по рисункам Муане можно иметь представление о том, как выглядела усадьба (сам не видел, передаю с чужих слов): «фасад был увит плющом, хмелем и уссурийским виноградом, а вблизи располагался цветник (он связывал архитектуру дома с парком)… Одним из ведущих элементов парковой регулярной композиции был также плодовый сад – характерный элемент так называемых «красных садов» допетровского времени. В Елпатьево сад занимает значительную площадь восточной части усадьбы, вокруг которой проходила прогулочная дорожка». Данные сведения почерпнуты из работы Переславльского краеведа Т. Гузиловой. Там же сказано, что к северу от церкви наблюдается рядовая посадка двухсотлетней липы и просматривается боскет. Известный дюмановед М. Буянов посетил Елпатьево в советское время и рассказал страшные вещи: в 30-е годы местные жители не просто разрушили церковь, но и осквернили захоронения самого Д. Нарышкина и Женни Фалькон. Черепом князя мальчишки потом играли в футбол. Вот вам и ответ народа на то, что в 1890-х годах в усадьбе была открыта народная школа. События 1793 года в Сен-Дени нашли, к сожалению, своих последователей и здесь. От усадьбы также ничего не осталось, парк зарос, на месте ипподрома выкопали карьер, который также благополучно зарастает. Сохранились только некое полуразрушенное приусадебное двухэтажное строение (скорее всего построенное уже после визита Дюма) и церковь с остатками фресок, но в каком она сейчас состоянии, вы можете видеть сами: Зато это не мешает козырять именем Дюма риэлтерам, пристраивающим 34 гектара местной земли под дачное строительство, где «гостил знаменитый французский писатель Александр Дюма-отец, оставивший нам в наследство четыре тома путевых впечатлений». Цена 3500 рублей за сотку. Вот так вот погибает место, которое даже без упоминания Дюма могло бы претендовать на памятник садово-парковой архитектуры XIX века. Но таких мест в нашей стране, к сожалению, тысячи. Но не будем о грустном. В последующую неделю, проведённую в имении Нарышкина, Дюма тешил себя столь любимой им охотой трижды, не забывая перемежать её меткими замечаниями по поводу того, как несуразно организована Россия в целом и имение Нарышкина в частности. )) Переславльские краеведы в советское время посещали некую бабусю, которая служила горничной у Женни Фалькон и показывала им семейный альбом с фотографиями 1866-1870 годов, на которых были запечатлены и сами владельцы Елпатьево и виды усадьбы. Про Дюма не говорится ничего. Но фотографии Нарышкина и Женни не помешали бы! Продолжение следует.

Стелла: Вольер У меня закрадывается дикая мысль. что народ, история которого превышает тысячу лет , не способен ценить свое прошлое. Зато те. у кого история едва тянет на три века, рад отмечать памятником любой привал.

Вольер: Дух приключений снова поманил Дюма в дорогу – на Нижегородскую ярмарку. Прощание с Нарышкиным и Женни Фалькон было долгим и трогательным: в дар от Нарышкина Дюма принял роскошную шубу, послужившую ему чуть позже, в Италии, когда стареющий писатель мёрз в объятиях Эмили Кордье, и кровь ему веселила лишь гарибальдийская эпопея. А что он принял в дар от Женни, история умалчивает, а самому Дюма достало скромности, чтобы не упоминать об этом. По меньшей мере один из биографов (Анри Труайя) допускает, что Женни увязалась за ним в Калязин и лишь Волга остановила её. )) Кстати, якобы ещё в XIX веке в России зародилась бредовая легенда: «В здешнюю княжну Нарышкину когда-то был отчаянно влюблён писатель Дюма-старший. Он увидел её в Париже и совершенно потерял голову. Примчался за ней в Россию, но не застал красавицу дома, она продолжала своё путешествие. И где-то на российских просторах, томясь мучительным ожиданием, Дюма написал роман «Учитель фехтования». Ветреную княжну писатель так и не дождался, а роман осчастливил человечество». Не знаю, кто является её автором, но она исправно кочует по различным «исследованиям» путешествия Дюма по России. )) Простившись с хозяином Елпатьево, путешественники (под ними мы подразумеваем Дюма, Муане и Калино – уже упомянутого ранее студента-переводчика) через два часа езды остановились в Троице-Нерль, «свободной» деревне. Действительно, это не крепостная деревня, а село, выросшее на месте торговой слободы возле Троицкого монастыря, что и привлекло внимание писателя. Через него проходила дорога Москва-Углич, что способствовало процветанию местных жителей, в основном купцов и торговцев. Еженедельные ярмарки собирали всё окрестное население, а на Троицын день собиралось до десяти тысяч человек. Вот как выглядела церковь святой Троицы (XVIII век) тогда и сейчас, после уничтожения колокольни в конце 1940-м (после войны там был Дом культуры): Что интересно, флюиды проезжавшего мимо Дюма оказались столь сильны, что во второй половине XIX века, буквально лет через пять после описываемых событий, в этой «свободной деревне» возник один из первых в России любительских театров (благодаря семье известных энтузиастов театра Юрьевых). Быть может, это произошло потому, что местный трактирщик побаловал Дюма французским музыкальным репертуаром на шарманке (что само по себе удивительно). Ещё два часа пути и Дюма и К прибыли в город Калязин на Волге. Дорога тряская и сейчас: Произошло это 1 октября (по старому стилю). Здесь в своё время перевернулся экипаж собрата Дюма, драматурга Островского, назвавшего Калязин одним из мрачнейших городов России. )) Не удержусь и приведу цитату из Дюма про Калязин (и про Россию в целом тоже): «Похоже, что Калязин не является вольным городом, ибо я не видел ничего грязнее того трактира, где нам пришлось менять лошадей. Я остановился на мгновение у какого-то грязного двора, чтобы поглядеть, как дюжина русских девушек готовит квашеную капусту, напевая заунывную песню. Таких мелодий в России много, и они хорошо передают ту безмолвную меланхолию, которая сопутствует русскому среди его развлечений». Волга Дюма также не впечатлила: уровень воды был низкий и здесь, в верховьях, она была сравнима с той же Йонной. Но все разочарования были забыты после встречи со здешним полковым хирургом и последовавшим грандиозным кутежом, в результате которого весь цвет местного офицерства вместе с музыкантами и Дюма погрузился на подошедший пароход и дезертировал в Углич во главе с подполковником. Компанию сопровождал французский слуга Нарышкина, что является возможным косвенным доказательством того, что и Женни была неподалёку. )) 14 сентября 1935 постановлением ЦК ВКП(Б) и Совнаркома СССР было принято решение о строительстве двух важнейших гидроузлов — Рыбинского и Угличского водохранилищ. Работы по разрушению и переселению велись несколько лет. В 1939, в день затопления жители городка собрались на будущем берегу и плакали, когда на их глазах историческая часть стала уходить под воду. Только что и осталась — колокольня, которую неизвестно почему не стали ни разбирать, ни взрывать. Пристань, с которой уплывал Дюма находится сейчас на дне водохранилища. Дюма отдаёт должное сопротивляемости русских офицеров французскому шампанскому, которое те не устают дегустировать на борту парохода, невзирая на возможную двухнедельную гауптвахту, и отправляется отдыхать. Точнее, не отдыхать, а переводить Лермонтова. За эти занятием и застаёт всю компанию прибытие в Углич: русские пили за здоровье француза, который тем временем переводил Лермонтова с подстрочника. ))

Вольер: «…невозможно вообразить что-либо более унылое, чем берега Волги от Калязина до Углича», - писал Дюма. Хорошо, что эти строки не читал через его плечо какой-нибудь любопытный волжанин, иначе писатель имел все шансы задержаться здесь, как Портос в Шантильи. )) Углич интересовал Дюма в первую очередь, как сцена исторической драмы с царевичем Дмитрием в главной роли. Следует интересный рассказ об исторической ситуации до, во время и после убийства. Итог смуты для жителей Углича (со слов Дюма): двести замученных, сотня с вырванными языками в темнице, восемь тысяч сосланы в Сибирь, остальные - разбежались. Не так уж и жестоко, по сравнению с только что минувшими временами Ивана Грозного (которого Дюма величает Безумным). Интересна также известная история с наказанным колоколом, примыкающая к истории сосланных угличан. Но вернёмся к нашим путешественникам: они осмотрели княжеские палаты, почти разрушенные, но отремонтированные на средства местного купца в 1802 году. Каменное крыльцо, ограда на колоннах, росписи в верхнем этаже, служившем тронным залом или княжескими сенями –всё это новодел. Нынешнему же их виду мы обязаны реставрации 1890-х годов. Старинный сводчатый подклет почти ушел в землю. При второй реставрации верхний этаж перекрыли крестовым сводом и украсили новыми орнаментальными росписями. На южной стене сохранился единственный свидетель прошлого – образ Спаса Нерукотворного. Крышу покрыли медью и украсили чугунными решетками и подзорами, старые балясины и плиты заменили копиями, которые выполнены единообразно и сухо. И самое главное – со стен была соскоблена древняя известковая обмазка, придававшая зданию благородство и суровость. Оно оказалось оформленным в «кирпичном» стиле. Это нарушило восприятие всех объемов и деталей, которые в основном были восстановлены удачно. Но, так или иначе, княжеские палаты уцелели и вот уже более ста лет радуют глаз, являясь не только памятником архитектуры, но и памятником патриотизма. А современные туристы и Дюма видели немного разные строения: Церковь Дмитрия-на-крови – следующая достопримечательность города. Первоначально над местом гибели царевича Дмитрия была поставлена деревянная часовня, затем, в 1630 году - деревянная церковь. Существующая каменная церковь построена в 1692 году в традициях московской архитектуры середины XVII века и ничем не отличается от обычных посадских церквей той поры. Пятиглавый храм на подклете, с трапезной и шатровой колокольней. Голубые купола усыпаны золотыми звёздами. В 1860 году, то есть уже после посещения Дюма, к церкви был пристроен с севера небольшой придел. Трапезную расписывал в 1788 году художник из Борисоглебской слободы Пётр Хлебников с помощниками. Главный храм расписан в 1772 году в традициях ярославско-костромской школы второй половины XVII века. Большое место в композиции росписей отведено сценам гибели царевича Дмитрия: вот царевича одевают и ведут гулять, вот на него нападают убийцы, убийц ловят, гонцы скачут в Москву... Венчает всю композицию изображение царевича Дмитрия, причисленного к лику святых. Живопись неоднократно подновлялась, но, как отмечают эксперты, сохранила основные черты провинциальной русской живописи XVIII века. Иконостас церкви выполнен в 1867 году, также после посещения Дюма, но главное место занимает колокол, возвестивший о гибели царевича. Но удержусь опять же от пересказа «колокольной» истории, скажу лишь о том, что произошло после: возвращённый "из ссылки" в 1892 году, колокол стал первым экспонатом Угличского музея древностей. В храме находятся обитые парчой носилки, в которых останки царевича были перенесены в Москву. Их возвратили в Углич в 1630 году, когда была построена первая деревянная церковь Дмитрия-на-крови. Тогда же был изготовлен серебряная рака, в которой хранились орехи, бывшие в руках у царевича в момент гибели. В общем, изменений по сравнению с сегодняшним временем произошло немного. Вы можете сравнить фотографии Прокудина-Горского 1909 года с современными: Углич. Церковь Димитрия на крови и колокольня Преображенского собора, которой принадлежал упоминавшийся выше сосланный колокол. Фото Прокудина-Горского, 1909 г.: Потом последовали леденящие душу рассказы Дюма про Лжедмитрия I. Пока французский писатель занимался популяризацией русской истории, русские офицеры вполне по-французски приняли на грудь. Предстояло прощание. «Насколько весёлыми, шумными, раскованными были те, кто вчера садился на пароход, настолько, высаживаясь с него, они были молчаливыми, унылыми и мрачными», - пишет Дюма. Все они сели на обратный рейс, в сторону Калязина. С ними отбыл слуга Нарышкина, «…слёзы невольно текли у него из глаз». Читатель с воображением легко представит на его месте Женни, оставшуюся за кадром для публики. На удалявшемся пароходе оркестр играл фанфары, затихшие по мере удаления пароходов друг от друга: прекрасная романтическая сцена. Продолжение следует.

Вольер: До этого я не упоминал о путевых записках двух соотечественников Дюма, также хорошо известных многим нашим читателям. Это маркиз де Кюстин и Теофиль Готье. Петербургскую и московскую части путевых записок каждого из них я опущу, так как моей целью является привлечь читателей к «Путевым впечатлениям» Дюма, а не делать сравнительный анализ российских заметок трёх представителей французской нации. Дабы не быть обвинённым в замалчивании столь серьёзных источников (тем более, что де Кюстин был в России всего за двадцать лет до Дюма, а Готье почти сразу же после Дюма, буквально через полгода; какое-то время они путешествовали по России одновременно), скажу, что это совершенно разные книги. Оно и понятно даже по портретам: слева – де Кюстин, справа – Теофиль Готье. У де Кюстина много политики и истории, причём не такой занимательной, как у Дюма (оно и понятно – куда публицисту тягаться с драматургом), но в целом книга маркиза мне понравилась: рекомендую её всем интересующимся нетривиальным взглядом на Россию. Там много ответов на вопросы, почему Россию и её жителей так недолюбливают в прочих странах. Ничего особо антирусского я там не нашёл, вопреки распространённому мнению, но к прочтению ксенофобам я бы эту книжку, безусловно, не рекомендовал. )) Теофиль Готье – совсем другое дело. Много поэтических описаний, мало фактов. Рекомендуется к прочтению тем чувствительным натурам, которые предпочитают описания мерцания падающих снежинок точным годам постройки находящегося рядом памятника архитектуры. Но это я утрирую, конечно. Просто мне больше по душе Дюма, умело приготовляющий коктейль из интересных описаний, исторических новелл, жизненных бытовых анекдотов, романтических вставок, соединяющий язвительность де Кюстина с наблюдательностью Готье и смело жертвующий стандартным жанром скучных путевых мемуаров из серии «шаг за шагом». Тем не менее, для полноты восприятия рекомендую ознакомиться с означенными мемуарами (интересующимся могу выслать на почту). Помимо Москвы и Санкт-Петербурга, пути трёх путешественников пересеклись ещё в Нижнем Новгороде, по дороге к которому мы и займёмся небольшим сравнением. Вот что, к примеру, Готье пишет об Угличе, который мы только что «осмотрели» в предыдущем посте: Углич, где мы оказались к концу дня, — довольно значительный город. В нем не менее 30 тысяч жителей, и колокольни, купола и маковки его 36 церквей создают ему замечательный профиль. Широкая в этом месте река походила на Босфор, и не нужно было большого усилия воображения, чтобы превратить Углич в турецкий город, а его луковичные шпили — в минареты. На берегу мне показали домик в древнерусском стиле, где Димитрий в возрасте семи лет был убит Борисом Годуновым. Разница по сравнению с описанием у Дюма весьма значительная… Вернёмся к нашему путешествию. Двенадцать часов того же дня: остановка в Мологе. Потом Романов (он же Романов-Борисоглебск, после революции Тутаев), где делают лучшие в России тулупы; губернатором города в ту пору был некий француз, граф Люксембург де Линь, потерявшийся в веках. Вот вид на Романов с Волги как раз 1860 года: Ночевали в Сомино (ошибка; скорее всего, имеется в виду деревня Софино на левом берегу, как раз на полпути между Романовым и Ярославлем). Огорчённый унынием окрестных пейзажей, Дюма и Муане скрашивали время, рассматривая рисунки Троице-Сергиевой Лавры и Переяславля. А вот Готье в этих же местах смотрел по сторонам: Здесь более высокие берега, особенно слева, суживали реку. Пейзаж приметно не изменился. Все время мимо нас тянулись ряды сосновых лесов, словно колоннады из сероватых стволов на фоне темной зелени. Деревни с бревенчатыми избами ютились вокруг церкви с зеленым куполом. Иногда встречались дворянские усадьбы, любопытными фасадами своими выходившие на реку или по крайней мере стоявшие на видном месте с выкрашенными в яркие цвета бельведерами или беседками по углам парка. Дощатые сходни спускались к реке и вели к какому-нибудь жилищу. Размытые приливами и отливами пространства, песчаные берега, где топтались стаи гусей и куда приходили на водопой стада коров, — тысячи вариаций одних и тех же мотивов, представление о которых вернее дал бы карандаш, чем перо. Две дамы, севшие на борт в Ярославле, в какой-то момент затмили в глазах любвеобильного Дюма сам город. Отдадим должное Готье, посвятившего Ярославлю целых пять строчек – много меньше, чем Дюма посвятил упомянутым дамам. )) Де Кюстин, напротив, описал Ярославль подробно, но скучно, был принят у ярославского губернатора, развлёк читателей парой салонных историй и общими рассуждениями о российской глубинке, не лишённых, правда, наблюдательности. Но о самом Ярославле мы не узнаём ничего интересного. Получается, что мы ничего не потеряли. )) Очнулся Дюма от дамских чар лишь к Костроме и отбыл на берег осматривать достопримечательности. Вот маршрут первой части путешествия Дюма по Волге (1 – имение Нарышкина Елпатьево, 2 – Троица-Нерль, 3 – Калязин, 4 – Углич, 5 – Романов (Тутаев), 6 – Сомино (Софино), 7 – Ярославль): В Костроме был осмотрен Ипатьевский монастырь, имеющий непосредственное отношение к династии Романовых (двадцатью годами ранее то же самое сделал маркиз де Кюстин) и памятник Ивану Сусанину. Готье же вообще не нашёл в Костроме ничего , заслуживающего внимания и ограничился описанием сумерек, захода солнца и прочих милых сердцу художника вещей. )) Мы же взглянем на монастырь (фото Прокудина-Горского и современное): И взглянем на монумент Сусанину, разрушенный после февральской революции (дело в том, что на памятнике 1851 года, работы Демут-Малиновского, Сусанин молится на бюст царя, находящийся на вершине, а в современном варианте (1967) Иван Сусанин стоит в гордом одиночестве, независимо, руки-в-боки – фото сего творения приводить не будем, ибо Дюма видел первый вариант): Вот как выглядела Кострома с Волги в середине XIX века глазами немецкого художника: Ночевали в Плёсе. Утром пароход сделал остановку, и княгиня Долгорукая вместе со своей компаньонкой сошли наконец-то на берег где-то в Решме, перестав смущать Дюма, что благотворно сказалось на последующем путешествии. Тем паче, что уже слышался рокот знаменитой Нижегородской ярмарки. Привожу маршрут второй части путешествия Дюма по Волге (1 – Кострома, 2 – Плёс, 3 – Решма (где сошли дамы), 4 – Сибирская пристань Нижнего Новгорода): Продолжение следует

Вольер: Досадное упущение с моей стороны: между Угличем и Романовым пароход (а значит и Дюма, находившийся на его борту) делал остановку в Мологе (примерно в двенадцать часов дня, как упоминалось в предыдущем посте). Я ничего не рассказал об этом городе, а зря, так как сейчас он покоится на дне Рыбинского водохранилища. В январе 1937 года подпорный уровень водохранилища увеличили на четыре метра и старинный город, менее удачливый современник Москвы, столица Моложского княжества, ушёл под воду вместе с сотнями других городков и деревень. Вместе с городом предпочли погибнуть почти триста его жителей, отказавшихся покинуть свои дома – такой факт приводится со ссылкой на документы НКВД многими исследователями насильственного выселения жителей во время повального строительства гидроэлектростанций в советское время. Есть даже один документальный и пара художественных фильмов на эту тему… А в то время, когда там останавливался пароход с Дюма на борту, Молога была небольшим городом, вытянутым вдоль Волги, оживавшим во время загрузки судов, а затем погружавшимся в довольно скучную жизнь, типичную для российской глубинки. От Мологи начиналась Тихвинская водная система, одна из трёх, связывающих Каспийское и Балтийское моря. На пристани города ежегодно грузилось более 300 судов хлебом и другими товарами, почти такое же число судов разгружалось. Вот фотографии города XIX века: Сейчас о прошлом городе напоминают лишь торчащие из воды останки Афанасьевского монастыря и проступающие на мелководье плиты старинного кладбища:

LS: Вольер Можно я немного вклинюсь в Ваш рассказ? Если потом потребуется что-то перенести или переставить, если это будет мешать Вашему рассказу, мы всё уладим, правда? Дело в том, что, ко мне ненадолго попал двухтомник Арт-Бизнес-Центра «Кавказ», и как говорится, я "не могу молчать". Хочу поделиться некоторыми впечатлениями. Прежде всего всё это короткое время прошло в сплошном удовольствии, хотя дочитать до конца не получилось. Циммерман тысячу раз прав, называя Дюма лучшим рассказчиком в мире, – «Кавказ» невероятно интересно и легко читается. Это наблюдение удивило и меня самое, что особенно удивительно со стороны человека, читающего Дюма не редко. Наверное, каждый современный житель России, читая «Кавказ», как и я, поймает себя на странном чувстве. Из-за названий городов, сел, рек, местностей (Хасав-Юрт, Шелковская, Кизляр), из-за событий, которые там происходят – стычки, стрельба, взрывы, похищения людей, - иногда кажется, что читаешь новости в Интернете. Мир, и правда, меняется мало и медленно. Дюма наблюдателен, остроумен (и его остроумие часто очень глубоко), ироничен и самоироничен. Он замечал что-то такое, что вроде бы выглядит, как анекдот или диковинка в глазах путешественника, а в национальной культуре поднимается до обобщения национального характера, и по-моему, Дюма чувствует это: он осторожен и деликатен в оценках незнакомых ему народов. Сейчас для нас это естственно, но, вспоминая некоторых современников Дюма, да и пресловутое "где в Писании сказано, что англичанин - твой ближний?", удивляешься его осторожности или доброжелательности. Одним-двумя словами Дюма описывает крестьян или солдат в центральной России – «тоска», «униженность». Рассказы Дюма о пьянстве русских офицеров в крепостях – продолжение картины Федотова «Анкор, еще анкор!» и одноименного фильма Тодоровского. Впрочем, Дюма, оговорился: французские офицеры в Алжире вели себя не лучше. Но был ли у французов свой Федотов? И стало ли это явлением, протянутым через столетия? Мне очень понравился диалог Дюма с переводчиком посреди озера грязи, в котором тонул их тарантас. Переводчик заметил, что в Москве во время оттепелей бывает и похуже. - И как они с этим справляются? - поинтересовался Дюма. - А никак. Или потрясающий отзыв о кизлярском вине: Оно способствует воцарению миролюбия в душе, и если б кому-то пришло в голову напоить этим вином весь мир, войны немедленно бы прекратились. Хм, подумалось мне, может, проблемы Кавказа в табуировании вина для мусульман? Послушайтесь Дюма, и мир с благолепием распространятся по нашей земле. Ему очень легко сочувствовать. Он заразил меня своей радостью и воодушевлением, когда был удостоен триумфа. Недалеко от Дербента после многих опасностей и неудобств пути ему навстречу выехал князь Багратион с полусотней спутников и устроил французскому писателю торжественную встречу. Как гордился Дюма своим талантом, благодаря которому за несколько тысяч верст от родины, на краю другой цивилизации его знают, любят и ждут. Дюма искренен и светел в своей гордости, как маленький ребенок, и мне показалось, что насмехаться над ним могут только те, кому не хватает света в собственной душе. Но самое главное – ведь и правда удивительно, что им так восхищались и так зачитывались его книгами тысячи людей, воспитанных другими культурами. Миры, которые он создавал, находили живой и теплый отклик в таких далеких сердцах... Приветом от мушкетеров были повторяющиеся отсылки к салону Скаррона, и к жаркОму, которого там никогда не подавали гостям, и которое с успехом заменяла увлекательная беседа с мадам Скаррон - с Франсуазой д'Обинье, чем-то похожей на Лавальер. В построении некоторых диалогов мне послышались знакомые интонации бесед мушкетеров, и подумалось, что это не авторский стиль, а, скорее, сама сущность писателя, о которой Окуджава говорил: как он дышит, так и пишет. Ну, и конечно, отдельное спасибо М.Яковенко за подробные коментарии. В общем, я присоединяюсь к рекомендациям коллег: «Кавказ» - великолепная вещь и каждый дюман и даже не дюман получит огоромное удовольствием от этой книги.

david: Вольер пишет: не удалось раздобыть портрета Женни Фалькон Вольер! Это - он ?

Вольер: Судя по подписи - он самый. Рисунок Муане, а автограф с виньетками ниже, как я понимаю, принадлежит Дюма. Спасибо!

anemonic: Вольер пишет: Итак, Дюма прибыл в Санкт-Петербург через Кронштадт, где пересел с большого почтового парохода «Владимир» (списан в 1893 г., не сохранился) на маленькое пассажирское судно, которое и доставило писателя к пристани у Николаевского моста во второй половине июня 1858 г. (точную дату, кстати, мне не удалось установить – есть поле деятельности для фанатов В последнем томе выпущенном Арт-Бизнес-Центром, в комментариях к "Письмам из Санкт-Петербурга", указывается, что Дюма покинул Париж вечером 15 июня 1858 года и прибыл в Санкт-Петербург 23 июня; там он оставался до 3 августа, а затем отправился в Москву.

Вольер: Продолжаю рассказ серией аутентичных фотографий того времени и рисунков Муане из книги Le Volga et le Caucase avec Alexandre Dumas, любезно предоставленных david'ом: фото Невского проспекта полная карта-схема путешествия Дюма по России и Кавказу один из российских эскизов Муане портрет медиума Хьюма, сопровождавшего Дюма до Санкт-Петербурга в числе прочих спутников Кушелева-Безбородко. Один из самых известных ясновидящих и спиритистов в мире, развлекавшийся перемещением предметов, общением с душами умерших, левитацией и проч. Подробно не останавливался до этого на нём только по тому, что он не имел прямого отношения к перемещениям Дюма по России. А так - чрезвычайно интересная личность. Почитайте про него у Дюма и не только... Забавно, что его фамилия по-английски пишется Home, а произносится Юм (Хьюм), ошибался даже Герцен. ) рейд Кронштадта, куда изначально прибыл корабль с Дюма на борту. Исаакиевская площадь. вид на Ладогу и Шлиссельбургскую крепость. вид на Неву у подножия Академии. У русских льётся рекой (сами понимаете что). Рисунок (Муане ?). На стене можно разглядеть вывеску "Питейный дом". Уже публиковавшийся портрет Женни Фалькон (рисунок Муане) с посвящением самого Дюма. Mougik. ) Площадь адмиралтейства.

Вольер: Благовещенский мост в СПб Русский пейзанин. Ну и хитрющие физиономии у этих русских. )) В женской бане. Интересно, гм... авторство стыдливо не указано. Карандашу ли мсье Муане принадлежит этот эскиз или позаимствован из папки другого рисовальщика - мы не знаем. Английская набережная в СПб - одно из первых впечатлений Дюма. Домик Петра там же. вот так выглядели путешественники по России в 1858 году Коневец. Рисунок Муане. Это иллюстрация к посту №266 в этой же теме на 2-й стр. Это Валаам глазами опять же Муане (см. пост №268 на стр.2 этой темы). А лучше всего почитать самого Дюма, глядя на эти рисунки. ) Русская деревня на пути из Санкт-Петербурга в Москву. Живописный мостик на той же самой дороге. Рисунок Муане.

Вольер: Два рисунка Муане, на которых изображён тот самый павильон в Петровском парке, в котором жили Дюма и сопровождавшие его люди. По этим изображениям мы можем видеть, что окрестности нынешнего метро "Динамо" были прелестным дачным местом и, как мне думается, трёхметровых заборов, камер слежения и шлагбаума с охраной там не было. )) Как сильно испортился мир за последние сто пятьдесят лет! Вид на московский Кремль. А это пожар (см. пост №278 на стр. 2 этой темы), который Дюма отправился наблюдать в компании некоего высокопоставленного чина тогдашних МЧС и Муане, который и сделал сию зарисовку. Некая деревня около Костромы (то есть по дороге в Елпатьево). Народные гуляния. Опять русские крестьяне. И опять пляшут. То ли это свидетельствует о действительно беззаботной жизни тогдашних тружеников сельского хозяйства, то ли иностранцев вывозили на специальные "этнографические мероприятия". Хотя, скорее всего, истина в другом: в простом человеческом желании заниматься чем угодно, лишь бы не работать. )) Про это у Дюма есть, почитайте. Не говоря уже про записки Кюстина. Вот иллюстрации из книги и нагнали наш рассказ. Печальный час разлуки... Рисунок сделан Муане в два часа ночи, в момент расставания Женни Фалькон и Дюма. Тактичный Нарышкин простился с путешественниками ранее. )

Стелла: Вольер , спасибо большое. Муане просто прекрасен! Дюма нашел замечательного художника. Вот что- старая школа!

Вольер: Удачным сравнением нижегородской Сибирской пристани с улицей Риволи в Париже начинается знакомство Дюма с торговой столицей Волги (Готье, побывавший здесь почти в то же время, выбрал для этой цели Елисейские поля). Несмотря на то, что знаменитая Макарьевская ярмарка был переведена сюда уже почти полвека назад, грузооборот составлял неприлично маленькие цифры. На пристани до начала XX века не было даже электрического освещения, товары кидали как попало: что не поместилось в амбары, сваливали под открытым небом. Все здания (точнее, сарайчики) были деревянными, временными – на следующий год возводились новые. От Сибирской пристани были наняты дрожки, на которых путешественники проследовали мимо Ярмарочного театра, «где в это время играли два знаменитых московских актёра, Самарин и Живокини». Затем, проехав через плашкоутный мост (второе фото более позднего времени), Дюма и К добрались до набережной Нижнего Базара, проехав по которой, оказавшись у подножия Георгиевского съезда. Поднимаясь по ней, они увидели Строгановскую церковь справа (кстати, она весьма понравилась Кюстину, бывшему в Нижнем ранее Дюма) и въехали на Благовещенскую площадь (ныне площадь Минина и Пожарского). Дюма, не смущаясь, назвал её Фонтанной из-за фонтана, сооружённого там всего лет за десять до его приезда и благополучно дожившего до нашего времени. Поскольку у писателя на руках было рекомендательное письмо к управляющему Нижегородским филиалом пароходной компании «Меркурий», извозчик доставил французов по адресу дом 5 по Верхне-Волжской набережной, где и находилась упомянутая контора. Это был каменный двухэтажный дом, окруженный большим садом. Этот дом сохранился по сию пору (см. второе фото). Уже при большевиках здесь была основана Нижегородская радиолаборатория. Отсюда Дюма «словил», как любят говорить фотографы вид на город: «…пред глазами у меня оказалось такое зрелище, что я вскрикнул от удивления. Я стоял на невероятной высоте над местом слияния Волги и её притока Оки, и перед глазами у меня было всё поле ярмарки… » Вот такие приблизительно виды мог лицезреть Дюма (особенно это относится к первой фотографии – она сделана именно с Откоса – так тогда называли Верхне-Волжскую набережную): Далее Дюма и К воспользовались услугами г-на Грасса, служащего пароходной компании «Меркурий», который показал им уже виденную ранее Строгановскую церковь (фото тогда и сейчас), не смог обойти вниманием затмевающую всё ярмарку и её патрона – Староярмарочный собор. Дюма отдаёт должное этому по-восточному пёстрому и притягательному зрелищу, но успевает отобедать у Грасса и со своей всегдашней непринуждённостью напроситься на вечернее чаепитие к губернатору, в ожидании которого французы наслаждались опять-таки видом с Откоса. Происходило сие достопамятное событие в доме-дворце губернатора, не так давно построенном. (на фото – вверху) Незадолго до приезда Дюма здание пострадало из-за оползней, и впервые в истории Нижнего Новгорода было спасено при помощи применения бетона. Сейчас там музей. У губернатора состоялась историческая во всех смыслах встреча автора романа со своими героями (речь об «Учителе фехтования», кому интересно – читайте). Бегло упомянув, что в Нижнем они провели три дня, зачастую столуясь у героя своего романа (а что, вполне в духе д’Артаньяна) – Дюма отбывает в Казань, сев на хвост г-ну Грассу, отбывавшему туда же по делам. Честно говоря, отягощённый светскими мероприятиями, Дюма уступил в красочности описания Нижегородской ярмарки своему собрату Готье, но в качестве утешения мы имеем встречу с героями романа "Учитель фехтования". ) Вот итоговые карты перемещений Дюма по Нижнему Новгороду в течение первого дня – карта того времени и современная (1 - Сибирская пристань, 2 - Плашкоутный мост, 3 - контора «Меркурия», 4 - дом-дворец губернатора):

Вольер: Итак, на пароходе «Лоцман» Дюма движется по направлению к Казани. «Лоцман» был не самым передовым судном на тот момент, но общество «Меркурий», услугами которого воспользовались французы, было, как сейчас говорят, динамично развивающейся компанией, а уж по комфорту они общепризнанно удерживали пальму первенства среди прочих волжских пароходств. Приблизительно вот так пассажиры коротали время на верхней палубе: Ближе к вечеру первого дня заночевали в Лысково, владении князя Грузинского. Рассказы об экстравагантном владельце Лыскова легли в основу книги Дюма «Яков Безухий». Умер он в 1852 году, за шесть лет до приезда своего «биографа» и выглядел вот так (чем-то похож на Челентано): Сегодняшние жители Лыскова также не забывают князя. Регулярно устраивается театрализованное действо с пивом, квасом и пирогами при непосредственном участии самого князя Грузинского – молодого и на коне, в окружении женского общества: Уделив внимание волжским бурлакам (но записав их всех почему-то в чуваши), в полдень следующего дня миновали городок Макарьев, бывший прежде счастливым хозяином большой ярмарки. Что интересно, Макарьев находится практически напротив Лыскова – получается, пароход отчалил незадолго до полудня. Путешественники бросили беглый взгляд на монастырь св. Макария, который на тот момент постепенно приходил в полное запустение и в итоге был закрыт в 1868 году. Кстати, перенос ярмарки в Нижний в 1817 году, что и привело к гибели монастыря, а также сопутствующий пожар – всё это было политическим решением, направленным против многочисленных старообрядцев, расселившихся вдоль реки Керженец. Здание чудом не было разобрано и позже, в 1882 году, обитель возродилась, но уже как женский монастырь. В таком виде существует она и сейчас. Вот фото монастыря 1902 года (М. П. Дмитриев), полагаю, что изменения по сравнению с 1858 годом небольшие. Далее следует упоминание о страданиях в этих местах выселенных из Москвы французов в 1812 году – и вот она, Казань! Продолжение следует

Вольер: Переночевали не в городе, в некоем подобии гостиницы-конторы недалеко от пристани общества «Меркурий», пользуясь гостеприимством г-на Грасса (это в Адмиралтейской слободе; дом был не так давно снесён, а изображения мне найти не удалось). Приличная гостиница в Казани стоила в те времена 30 копеек в сутки серебром, так экономия была невелика. )) На этих «складах», как их окрестил Дюма, ему пришлось жить во время недолгого пребывания в Казани. Нечто подобное писатель мог видеть сразу по прибытии: А на следующий день въехали в город. Немного иллюстраций из книги Le Volga et le Caucase avec Alexandre Dumas: Въезд в Казань. Старый дом в Казани. Измученный «доской, которая заменяет русским кровать», Муане вскочил первым и был восхищён видами Казани. Понятно, они во всех отношениях лучше доски. Итак, нечто подобное мог видеть Дюма с Адмиралтейской дамбы, которая была построена за десять лет до его приезда (второе изображение – это картина известного художника Боголюбова 1861 года): Большое впечатление на писателя произвел также храм-памятник солдатам войск Ивана Грозного, павшим при штурме Казани: Когда река Казанка разливалась, виды были ещё симпатичнее: А вот вид XXI века: Войдя в город по мосту через протоку Булак: Дюма рассказывает легенду про дракона Зиланта, изображённого на гербе Казани. Этот дракон почему-то был поселен писателем в Банном озере. На территории современного центра Казани под Кремлевским бугром помещалась система озер и болот, засыпанных и высохших по большей части уже к XIX веку. Озера эти имели названия Белое, Черное, Банное, Гнилое, Поганое и т.д. В центре находилось Черное озеро. Вот что писали про него в 1833 году: Черное озеро наполнялось прежде из весьма обильных ключей мягкой, чистой и здоровою водою, которая по трубе переливалась в Банное озеро, имевшее посему всегда проточную и свежую воду… Вода Черного озера столько была превосходна пред прочими, что, по уверению старожилов Казанских, со всего города Казани калачники и хлебники приходили за нею и брали, дабы на ней растворять свои калачи и хлебы для придания им пышности и приятнейшего вкуса. Но ключи нарочно засорили, выстроили на их месте восточную линию Кузнечного ряда и остатки прежней превосходной воды беспрестанным вновь засариванием всякою нечистотою перегнали на нынешнее место, не дав воде ни малейшего протока и движения, и чрез то с Банным озером произвели посреди самого города для жаркого летнего времени две вонючие и тошнотворные, и вредоносные лужи. В результате в 1890 Черное озеро было засыпано, а на его месте окончательно сформировался Черноозерский сад. Но в 1858 оно (а возможно и Банное, которое погибло предпоследним) ещё существовало и не просто существовало, а было центром парка, разбитого на месте своих менее удачливых соседей: Дюма осматривает располагающееся в этом районе татарское предместье и наблюдает продажу запрещённого мусульманам спиртного в аптеках под видом бальзама. Такой бальзам исцелял жителей Казани не хуже своего собрата, приготовленного матушкой д’Артаньяна. )) Верный своему принципу по максимуму пользоваться русским гостеприимством, Дюма направляется к некоему г-ну Яблоновскому, который на самом деле оказался интендантским полковником Жуковским. Но не всё ли равно, как его звали, главное, что он обеспечил французам хороший стол, экипаж и развлекательную программу. У этих русских такие сложные фамилии! )) Новоявленный чичероне показал путешественникам Казанский Кремль, где Дюма приглянулись Спасская башня, знаменитая Сююмбике и Благовещенский собор. Этим трём основным достопримечательностям уделено полстраницы, посему и мы ограничимся только изображениями тех времён и сожалением по поводу снесенной в 1928 году колокольни собора (прочие изменения по сравнению с 1858 годом незначительны): Зато целая страница уделена описаниям кожаных и меховых изделий и способам поимки медведей, что вполне простительно, учитывая любопытство французов. Дюма и тут вовсю попользовался «русским гостеприимством»: Яблоновский-Жуковский подарил ему тюфяк и подушки, а ещё один казанский знакомый - чиновник правления путей сообщения Ф. И. Лан – охотничью сумку, за что в записках был обозван «генералом Ланом». Получить звание генерала за охотничью сумку – недурная сделка. )) Ещё рассказывают, что в одной из лавок ему предложили "Графа Монте-Кристо" с портретом автора, весьма далеким от оригинала. Громко расхохотавшись, Дюма немедленно приобрел эту книгу: "Я буду во Франции пугать детей этим портретом!" - воскликнул он. Тут же компании случайно встретился ректор Казанского университета О. М. Ковалевский, благодаря чему путевые заметки обогатились историей про двух разбойников, чьи скелеты до сих пор можно увидеть в университете (фото здания университета прилагается, скелеты - где-то внутри): Пребывание в Казани закончилось для Дюма охотой на зайцев в компании уже упомянутого «генерала» по фамилии Лан и его брата. Писатель лично подстрелил дюжину зайцев (в районе Лебяжьего озера) и в прекрасном настроении отбыл далее вниз по Волге на пароходе «Нахимов», увозя с собой многочисленные тюки с подарками и новые рекомендательные письма. Интересные сведения можно прочесть в жандармской записке из Казани …французский писатель Александр Дюма, во время своего пребывания в Казани в продолжение одной недели, не посещал никакого общества высшего круга,—жил все время в конторе пароходного общества «Меркурий» в самой отдаленной части города, посещал дом полковника Жуковского, управляющего Казанскою комиссариатскою комиссией, которому был рекомендован из С.-Петербурга, и часто по целым дням пребывал в семействе подполковника инженеров путей сообщения Лан; посетил университет, где два раза был приглашен на чай к ректору университета, действительному статскому советнику Ковалевскому, и также сделал визит г-же начальнице Родионовского института, которая визитом этим осталась весьма недовольна, как по причине весьма неопрятного одеяния, в котором Дюма к ней приезжал (говорят, что Дюма ходил по Казани в костюме русского ополченца – прим. Вольера), так и по причине неприличных выражений его, употребленных им в разговорах с нею. Вообще Дюма в Казани не произвел никакого хорошего впечатления. Многие принимали его за шута по его одеянию, видевшие же его в обществе— нашли его манеры и суждения общественные вовсе не соответствующими его таланту писателя. Ну, что тут сказать? Полагаю, что Дюма имел право сам выбирать, с кем ему общаться. В результате господа Лан и Жуковский, нашедшие с ним общий язык, удостоились упоминания в путевых заметках, а г-жа начальница Родионовского института – только в жандармском донесении. )) В заключение небольшая карта, на которой, к сожалению, не обозначены дома г.г. Жуковского и Лана, где Дюма проводил значительную часть своего времени (1 – пристань, 2 – гостиница общества «Меркурий», 3 – Казанский Кремль, 4 – место охоты на зайцев): Продолжение следует

Вольер: Проснувшись на следующее утро после отплытия, Дюма наконец-то восхитился волжским видом, причём восторг вызвали у него льдинки (уже осень!), которые Кама несла в Волгу в месте впадения. Кстати, с серьёзной географической точки зрения, только своему более громкому имени Волга обязана тем, что она сохраняет своё название, как после встречи с Окой, так и с Камой. Но Кама осталась позади, и общительные французские души на борту парохода стало удручать безлюдье открывавшихся просторов. Симбирск, Ставрополь (ныне Тольятти), Самара и Сызрань удостоились односложного упоминания. Отчасти это объясняется тем, что пароход миновал их ночью, однако чуть больше повезло Цареву кургану, который путешественники углядели таки на берегу. Дюма не приводит никаких легенд, издавна связанных с этой причудливой горой, ну и ладно. Выглядел сей курган тогда примерно так: Дюма пишет, что время от времени они сходили на берег («Нахимов» работал на дровах и нуждался в регулярном пополнении их запасов), но жалуется на внешнее однообразие деревень и крестьян, населявших их. Что поделаешь - это вам не Франция, где за какой-то час можно попасть из Бретани в Нормандию. Скуку скрашивали регулярные закупки стерляди и прочих осетровых. Да, тогда с этими деликатесами было проще: Добравшись до Саратова (15 октября 1858 года), французы (под которыми я всё время подразумеваю Дюма, Муане и примкнувшего к ним переводчика Калино) с грустью узнали, что из-за ожидания груза им придётся проторчать здесь пару дней. Так выглядела саратовская пристань: Особое расстройство вызывало отсутствие каких-либо рекомендательных писем в Саратов, а, следовательно, возможность воспользоваться пресловутым «русским гостеприимством». Дюма хватило часа «блужданий по чудовищным мостовым грязных саратовских улиц», чтобы броситься в первую же бельевую лавку, на вывеске которой виднелись родные французские слова. Не знаю, этим ли объясняется то, что теперь в Саратове функционирует текстиль-холдинг «Дюма» с интернет-магазином домашней одежды. )) Хозяйкой лавки по счастью оказалась действительно француженка, мадам Аделаида Сервьё, «простая белошвейка», пишет Дюма, почти что Мари Мишон. )) Чета Сервьё (её муж был парикмахером) приехала в Саратов в 1855 году. Не знаю, Дюма ли был тому причиной, но через год после его отъезда они купили Саратовский летний театр и отдавали ему настолько много внимания, что он назывался с тех пор не иначе как «театр Сервьё». Они так и остались навсегда в Саратове; Аделаида Сервьё умерла в 1896 году. Двухэтажный дом, где находился её магазин, был на Театральной площади, недалеко от биржи: Просуществовал он до 1950-х годов и был снесён. Сейчас это место на Московском проспекте выглядит так: Тут же налетели князь Лобанов-Ростовский, местный полицмейстер по фамилии Позняк (кто и от кого узнал о приезде писателя остаётся только догадываться), некая поэтесса по имени Зинаида, очень кстати чмокнувшая писателя в щёку, и удовлетворённый Дюма сдался на милость русско-французского гостеприимства. Два дня пролетели незаметно. Путешественников накормили, одарили подарками, Дюма в ответ отдарился сделанной здесь же фотокарточкой. Ничего предосудительного совершено не было, о чём сообщает недремлющая жандармерия: «Разговор г-н Дюма вел самый скромный и заключался большей частью в расспрашивании о саратовской торговле, рыбном богатстве реки Волги и разной промышленности саратовских купцов и тому подобном». Прощались душевно; уехавшие на пароходе сохранили приятные воспоминания, оставшиеся на берегу махали факелами и, наверное, грустили. Продолжение следует

Вольер: Поскольку пароход стоял в Саратове вынужденно, Дюма выторговал у капитана в свою очередь два дня, необходимые для поездки к солёным озёрам, которые ему очень хотелось посетить. В девять утра путешественники высадились в станице Николаевской, что напротив Камышина и отправились на почтовую станцию, чтобы проделать классический «соляной путь» в обратном направлении. Осмотреть место высадки Дюма в наши дни не удастся, ибо Николаевка (она же Николаевская или Николаевск) тех дней покоится на дне Волгоградского водохранилища, а нынешний её аналог располагается в 9 километрах ниже по течению. Следует рассказ о мздоимствах и прочих российских прелестях путешествия на почтовых - далее по ходу повествования мы всё чаще будем с этим встречаться. Вывод, кстати, писатель делает совершенно правильный: наступить на горло собственной филантропии, пригрозить, а лучше врезать нагайкой станционному смотрителю – и отсутствовавшие доселе лошади волшебным образом обнаруживаются. Притом, замечает Дюма, станционный староста (он же смотритель, что привычнее для нас) имеет офицерский чин. На самом деле упомянутый чин – это чин четырнадцатого класса, коллежский регистратор, аналог прапорщику в армии. И знаменитые персонажи русской литературы, имеющие этот чин (Хлестаков, Бальзаминов и т.д.) лишь подтверждают догадку Дюма: стоит дать слабину – сядут на шею, пригрозишь нагайкой – превратятся в послушных холопов. Вот такие дворяне. ) Марш-бросок на двести шестьдесят вёрст за один день не делается. Ночёвка на почтовой станции, русские уписывают стерлядь, уничижению которой Дюма уделяет аж две страницы, и запивают «ужасной зерновой водкой». Французы спасаются запасённой в Саратове провизией и чаем. Вокруг можно видеть кибитки киргизов, «жутких грабителей», как пишет Дюма. На самом деле современные киргизы могут не обижаться, так как это были казахи Младшего жуза, которых тогда называли киргиз-кайсаками. Это была доживающая своё век так называемая Букеевская орда – буферное полусамостоятельное государство, окончательно упразднённое Россией в 1870-х годах. Кстати, Дюма вполне достоверно изложил историю их переселения в эти места вместо ушедших в Китай заволжских калмыков. К полудню второго дня справа осталось неизвестное озеро (имеется в виду Горько-солёное озеро или Булухта) и, минуя ещё две почтовых станции, путешественники достигли озера Эльтон, точнее, конторы администрации солепромысла на северном берегу. Современный посёлок Эльтон находится на восточном берегу, поближе к железной дороге. Прежнее поселение было заброшено во многом из-за того, что кладбище занимало бОльшую часть: соледобытчики жили недолго; работа на жаре по пояс в соляном растворе, практически без пресной воды, делала своё дело. От старого Эльтона на северном берегу, где побывал Дюма, остались лишь несколько земляных валов и исторгнутые землёй черепки посуды позапрошлого века: Сейчас добыча соли на озере уже не ведётся, а вот в XIX веке даже царская семья Романовых желала иметь на своём столе розовую соль с Эльтона. Несмотря на то, что в её составе масса разнообразных химических соединений, пригодных скорее для лечения, а не для каждодневного употребления в пищу. Кто знает, может вот так русские цари накушались чего-нибудь и принимали потом неадекватные решения. ) В 50-е года XIX века, то есть непосредственно перед визитом Дюма, добыча соли на Эльтоне по разным причинам пошла на убыль. К 1880 г. разработки эльтонской соли прекратились, так как она уже не могла конкурировать с более дешевой баскунчакской солью. Но соль можно не только употреблять в пищу. Отечественные специалисты утверждают, что соли и грязи Эльтона превосходят аналоги Мёртвого моря. Даже если это и правда, зачем они делают подобные утверждения – непонятно, ибо один единственный санаторий на берегу Эльтона советской постройки не воин против десятков своих коллег в Израиле. Существует легенда, что мучившийся подагрой Дюма прибыл к Эльтону то ли на костылях, то ли на носилках. Несколько сеансов грязелечения – и, о чудо! Больной встал и пошёл. ) В путевых заметках Дюма об этом нет ни слова, так что, скорее всего, это спекуляция на имени писателя. Но в местной грязелечебнице существовал музей брошенных костылей, среди которых почётное место занимал костыль Александра Дюма. Это косвенно подтверждает то, что история вымышлена, так как лечебница была открыта лишь в начале XX века, после того как рядом с озером была проложена железная дорога. Вернёмся к реальным событиям. В солепромысловой конторе Дюма и его попутчики удачно повстречали генерала Беклемишева, друга г-на Лана из Казани, обсудили дальнейший маршрут и получили в подарок папаху. Далее они пообедали бараниной с берегов озера Эльтон и нашли, что она не хуже нормандской. Причина, скорее всего, в питании убиенных: травы в прикаспийских солончаках и нормандских дюнах схожи. Потом был романтичный ночной костёр в степи, но Дюма весь вечер писал (!). Утром, позавтракав у генерала, выдвинулись верхом в сторону озера «Бестужева-Богдо» (так Дюма окрестил Баскунчак), примерно через четыре часа сделали привал у безымянного озера «не менее пяти льё в окружности» (имеется в виду озеро Боткуль). Оно расположено практически на границе с Казахстаном. Неподалёку находится известный космодром-полигон Капустин Яр, где в 50-х годах XX века проводили ядерные испытания. Вид, отмечает Дюма, «навевал уныние», что вполне объяснимо, учитывая осенне-зимнюю пору. Ещё три часа пути – и ночлег в Ставке Карайской. Если уж под словами «Бестужев-Богдо» скрывается Баскунчак, то, что зашифровал писатель в словах «Ставка Карайская» - разобрать практически невозможно. Разве что так услышалось название находящегося неподалёку пресного озера Кара-Усун? Но был ли там некий форпост – неизвестно. Итак, Баскунчак был рядом, так что утром путешественники его осмотрели, равно как и находящуюся рядом «гору» Богдо (150 м высотой – местный Монблан). Рисунок горы Богдо немецкого натуралиста Гмелина за сто лет до Дюма: Примерно такой вид мог видеть Дюма с этой горы: Баскунчакская соль, в отличие от эльтонской, очень даже съедобна. Около 80% всей поваренной соли в России имеет местное происхождение. Но соляные промыслы в «эльтоновских» масштабах велись уже много позже – в 1880-х годах: После осмотра всех достопримечательностей выехали на предоставленном генералом Беклемишевым тарантасе к Царицыну. Пароход терпеливо ждал опоздавших более чем на сутки французов. Не спешите удивляться: оказывается, ссадив Дюма в Николаевке, капитан не терял времени даром – провернул некое прибыльное дельце в Камышине и прибыл всего за два часа до них. Так или иначе, пароход и Дюма снова обрели друг друга. Как обычно, сводная карта маршрута Дюма (1 – Николаевская, 2 – Горько-Солёное озеро Булухта, 3 – Эльтон, 4 – Боткуль, 5 – Баскунчак и гора Богдо, 6 – стоянка «Нахимова»), синей линией показан примерный маршрут: Продолжение следует.

Вольер: Поездка к солёным озёрам, видимо, совершенно не утомила Дюма, так как он изъявил желание преодолеть на лошадях шестьдесят вёрст, отделяющие Волгу от Дона примерно в том месте, где сейчас находится Волго-Донской канал. Но капитан отказал ему в это пустяке, наверное опасаясь очередного опоздания. Интересно, что Дюма упоминает о планах строительства короткой железной дороги, связавшей бы две великие реки. Проект был реализован буквально через несколько лет, но возлагавшуюся на него высокую роль торгового пути выполнить не смог: коммерческий проект умер в 1870-х, а железнодорожная ветка стала выполнять местечковые функции. Поразительно, как некоторые журналисты умудряются переврать и извратить тексты первоисточника. Например, не далее как в феврале 2012 года в «МК» вышла статья «Чем запомнились Дюма Царицын и Астрахань». При этом за описание Царицына выдаётся описание Царёва кургана ниже Казани и города Царёвщина за ним (см. пост 343 в этой же теме): Между Ставрополем и Самарой увидели высящийся на левом берегу массивный холм, имеющий форму голландского сыра; его называют Царской горой, потому что Иван Грозный, завоевав Казань, спустился вниз по Волге и велел подать обед на его вершину. Город, что виден вдали, с куполами, подобными огромным буграм земли, нарытыми кротами, называется городом Короля; несомненно, потому что Иван там останавливался». Таким увидел Александр Дюма Царицын (ныне Волгоград) во время своего путешествия по России. Историки и краеведы, конечно же, улыбнутся, прочтя эти строки, и укажут на несоответствие фактов, изложенных французским романистом, действительности. Но, видимо, именно так и рождаются легенды… Вот так вот… Скорее всего журналистка решила, что речь идёт о современном Ставрополе, а не о Тольятти, читатели «МК» прочли статью, и за Дюма укрепилась слава перевирающего всех и вся фантазёра. Следующие страницы путевых впечатлений посвящены Степану Разину. Дюма пишет, что днём пароход проплыл мимо Девичьего холма, романтическая история, связанная с ним, поведана читателям. Но возникает некая путаница: топонима с подобным названием не удалось найти на участке Царицын – Астрахань ни мне, ни составителям примечаний к изданию «Путевых впечатлений». В примечаниях указано, что Дюма в своём дневнике обозначил сей холм в «80 вёрстах от Саратова». Если это так (а, значит, холм располагается где-то на участке между Балаково и Николаевском), тогда зачем он вставил рассказ о нём после Царицына? Единственный похожий известный объект, связанный со Стенькой Разиным, и который мог видеть Дюма – это Девичья гора в Жигулях (она же Усинский курган, она же гора Лепёшка). С ней связана масса легенд, Разинских и не только, так что я приведу её фотографии того времени и нынешние (обратите внимание на разницу уровня воды – плюс 30 метров после образования Куйбышевского водохранилища): Ниже упоминается село Водяное (сейчас - Горноводяное), до которого доплыли к вечеру следующего дня, причём в дневнике Дюма пишет об отплытии из Саратова (!) Быть может, писатель просто зарапортовался немного, второй год мучая нежное французское нёбо ужасными русскими топонимами: вот и результат. Ещё вариант: в 80 вёрстах от Саратова (что полностью совпадает с дневником), но выше по течению, находится село Девичьи горки (напротив Балаково), где как раз находится одноимённый утёс, с которым опять-таки связаны рассказы о Стеньке Разине. Места там красивые: Вообще-то подобных «Девичьих холмов» на Волге, с которых Разин сталкивал очередную девушку, а потом зарывал очередное сокровище – пруд пруди. Память о некоторых из них могла и не сохраниться в веках. Так что упомянутые два варианта – это только начало. Вот поле для исследователей-дюманов на поволжских просторах. )) Затем путешественники упоминают, что «позади остался Денежный остров». Денежный остров находится между Царицыным и Волжским, что окончательно всё запутывает. Итак, согласно тексту «Путевых впечатлений», маршрут такой: Царицын, Девичий холм, Водяное, Денежный остров, ещё два дня пути в виду калмыцких шатров и – Астрахань. Всё бы ничего, но Девичий холм, Водяное и Денежный остров находятся ВЫШЕ от Царицына по течению реки, причём идут в обратном порядке! Либо Дюма вернулся с солёных озёр к Волге не под Царицыным, а назад, в Николаевку, либо кто-то из компании, например, Муане, продолжал свой путь на пароходе и в дальнейшем Дюма ориентировался на его записи, что и внесло путаницу. Второе более вероятно. Карта, иллюстрирующая загадочные перемещения Дюма (1 – Денежный остров, 2 – село Водяное, 3 – Девичьи горки, 4 – предполагаемое местонахождение Девичьего холма, если отсчитывать отъезд от Саратова вместо Царицына). Продолжение следует

Стелла: Вольер , специалист по " развесистой клюкве" кажись, не Дюма , а Жюль Верн. Тут муж, перечитывая найденного на мусорке Верна, зачитывал столько ляпов и несоответствий, что все претензии к Мэтру выглядят просто смехотворно.

Вольер: Оставим, наконец, загадочные перемещения Дюма между Саратовым и Астраханью. Обратимся к реальности: вначале появились калмыцкие кибитки (о визите к калмыкам речь чуть позже), а в десять вечера – астраханский порт (вторая гравюра – Муане): Не желая причинять неудобства астраханским адресатам рекомендательных писем, путешественники приняли решение переночевать на борту парохода и лишь утром сошли на берег, приказав кучеру везти их к дому миллионера Сапожникова, с которым Дюма свёл знакомство ещё в Москве. Вот портрет кисти Тропинина (1852) этого известного представителя семьи астраханских промышленников и меценатов: Роскошь, которой окружили Дюма и К в Астрахани, была вполне сравнима с питерским и московским приёмами Кушелева-Безбородко и Нарышкина. Писатель воспринял это как должное проявление многократно упоминаемого им «русского гостеприимства», впрочем, к гостеприимству было отнесено и появление за завтраком полицмейстера. )) Дюма казалось, что тот смаковал кахетинское, но тут наблюдательность изменила великому романисту. Вот чем был занят достойный полицейский чин: Во исполнение секретного предписания вашего превосходительства от 4 сего октября за № 97, имею честь почтительнейше донести. Французский литератор Александр Дюма, по прибытии в г. Астрахань 14 октября, остановившись на указанной ему квартире в доме коммерции советника Сапожникова, немедленно сделал визиты астраханскому военному губернатору контр-адмиралу Машину и управляющему Астраханской губернией статскому советнику Струве, у которого в этот день обедал и провел весь вечер; на другой день, по распоряжению управляющего губернией, были ему показываемы армяне, татары и персы в домашнем их быту и в национальных костюмах, потом он обедал у военного губернатора и вечером, в сопровождении г. статского советника Струве, сделал визит персидскому консулу, а после того посетил на несколько минут танцевальный вечер в доме благородного собрания. 16 октября, по приглашению контр-адмирала Машина, присутствовал на торжественном молебствии, бывшем по случаю начатия работ по углублению фарватера реки Волги верстах в 15-ти от Астрахани, оттуда в сопровождении старшего чиновника особых поручений начальника губернии Бенземана, адъютанта военного губернатора Фермора и нескольких охотников отправился на охоту и для осмотра обширных рыбных ловлей Учужной конторы, откуда возвратился в Астрахань на частном пароходе и ужинал у г. управляющего губернией; 17 числа утром на казенном пароходе «Верблюд» в обществе военного губернатора и лиц, сим последним приглашенных, отправился вверх по Волге в имение калмыцкого князя Тюменя, где провел 17 и 18 числа в осмотре быта калмыцкого народа, их народных плясок, разных увеселений и конских скачек, откуда возвратился в Астрахань в ночь на 19 число. Утром 19 числа занимался описанием того, что видел и что было ему показано, обедал в своей квартире, а вечер провел у атамана астраханского казачьего войска генерал-майора Беклемишева; 20 числа поутру ездил в персидские лавки и покупал азиатские вещи, обедал у г. статского советника Струве, где провел и вечер; 21 числа утром писал письма в Петербург, Москву и Париж, куда также отправил по почте брошюру своих путевых впечатлений о России, обедал у лейтенанта Петриченко, с женой которого познакомился на пароходе «Верблюд»; вечером 21 и утром 22 числа занимался составлением путевых записок и приготовлением к поездке; окончив занятия, поехал с прощальными визитами к генерал-майору Беклемишеву и управляющему губернией, а в 4 часа пополудни выехал по частной подорожной, взятой в Астрахани, в г. Кизляр, откуда намерен проехать через укр. Темир-Хан-Шуру, Тарки, г. Дербент, креп. Баку, г. Шемаху, Елисаветполь и Тифлис. По этому пути астраханский военный губернатор снабдил его открытым предписанием на взимание безопасного конвоя: путь же этот избрал г. Дюма потому, что по позднему осеннему времени, или по иным причинам, ни один пароход не мог в скором времени отправиться в море. К этой чрезвычайно подробной полицейской записке даже и добавить-то нечего. За красочными описаниями мы отошлём читателя к путевым заметкам самого Дюма, а сами попытаемся остановиться на разных интересных нюансах. Например, интересно, что упомянутый Александр Сапожников был владельцем прекрасной коллекции живописи, в том числе “Мадонны с цветком” Леонардо да Винчи (более известную под названием «Мадонна Бенуа»). А о его общественной и благотворительной деятельности можно судить по поступку во время наводнения 1867 года, когда миллионер приказал укрепить берега мешками муки из своих мучных лавок. Дом Сапожникова, где, по всей видимости, жил в Астрахани Дюма находился на берегу реки Кутум, у Сапожниковского моста. К сожалению, до нас не дошло ни одного изображения этого дома. Только в воспоминаниях астраханского старожила С. Клопцова можно прочитать: "Дом Сапожникова был истинно богатейший со всей утонченной роскошью. Это был настоящий дворец. Внутренность комнат была превосходна. Убраны они были в готическом вкусе. Обитая дорогим штофом мебель, такой же материал на оконных занавесях с золотым подбором. Канделябры, огромной величины зеркала...". После революции в доме разместился клуб рабочих, моряков и красноармейцев, в 1919 году там случился пожар, в котором погибла большая часть уникальной библиотеки меценатов. Вскоре дом снесли. Губернатор Бернгард Струве был сыном известного астронома В. Струве и отцом не менее известного политика-либерала П. Струве. Астраханский губернатор и его супруга оказали Дюма самый сердечный приём, а, главное, прекрасно говорили по-французски. )) Вот фото Бернгарда Струве вместе с супругой, баронессой А.Ф. Розен: Губернатор прикрепил к французским путешественникам гида по фамилии Курно, сына одного из парижских знакомых Дюма, по счастливой случайности. В самой Астрахани Дюма отмечает пёстрый национальный состав жителей. Следствием подобного интереса стали экскурсии в аутентичные семьи татар и армян, благодаря чему путевые заметки обогатились этнографическим материалом, а «Кулинарный словарь» - рецептами. Также удостоились упоминания и местные арбузы, хотя последние проиграли в сравнении с великолепными обедами у г-на Струве. В один из дней Дюма был удостоен чести поучаствовать в охоте на островах и нанести третий удар (после должностных лиц) по свае новой волжской плотины. Это были работы по углублению фарватера на рукаве Камызяк, в 15 километрах ниже Астрахани. В этот проект были вбуханы огромные деньги, но рука Дюма не принесла ему счастья – Бахтемировский фарватер остался основным. Впрочем, охота также была неудачной. Русский охотник в устье Волги, пеликаны – там же, рисунки Муане: Продолжение следует

Вольер: Как можно побывать в Астрахани и не упомянуть осетровых рыб? Им посвящено несколько занимательных страниц. Посещение одного из рыболовецких хозяйств Учужной конторы не прошло даром: Дюма посчастливилось наблюдать учужную ловлю ( старинный варварский способ ловли осетровых с заграждением протоки брёвнами) и лицезреть белуг и осетров XIX века, средний представитель которых превосходил нынешних по весу примерно в пять раз. В качестве иллюстрации могу привести старинный рисунок-схему учужного заграждения и повторить рисунок Муане с огромным представителем осетровых в главной роли: Не без иронии отмечено, что русские творят безумства только ради икры и цыганок, мимоходом Дюма пишет, что привезённая в Париж засоленная икра не произвела впечатления. Нельзя списать это на неправильное хранение продукта, ибо икра была в бочонках и, полагаю, хоть один из них доехал до Франции не вскрытым. Утешением может служить тот факт, что цыганки произвели на французов ещё меньшее впечатление. Уставшие путешественники поздно вечером возвратились в Астрахань, переночевали у Сапожникова. А рано утром их ожидал пароход «Верблюд», на котором они отправились в гости к калмыкам. Губернатор организовал по просьбе Дюма поездку к калмыцкому князю Тюменю и сам сопровождал его туда, видимо, чтобы «чего не вышло». Приятным сюрпризом стал эскорт из четырёх дам: двух офицерских жён и дочери генерала, с которыми французы познакомились на астраханских приёмах, а также родственницы калмыцкого князя, обучавшейся в астраханском институте благородных девиц. Они (за исключением калмычки) прекрасно владели французским, что наверняка повлияло на успех всего мероприятия. Достаточно сказать, что воодушевлённый Дюма тут же начал живописать дамам злоключения французских литераторов того времени и даже не заметил, как пароход добрался до калмыцкого стана, несмотря на то, что плыть пришлось вверх по течению. Князь Тюмень, а точнее Церен-Джаб Тюмень был племянником известного калмыцкого героя войны 1812 года, Сербеджаба Тюменя. Калмыки активно участвовали в Антинаполеоновских кампаниях и даже присутствуют на французских открытках, как типичные представители русского войска: Строго говоря, Церен-Джаб Тюмень был нойоном Хошеутовского улуса, а никаким не князем, хотя и подавал прошение Александру II в 1860 о присвоении титула. Но оно было отклонено, как и прошение его отца ранее. Впрочем, всё это не мешало нойону называться князем на русском языке в повседневной жизни. )) За неимением изображения самого князя, привожу групповой портрет его дядьёв (почему-то именно его отца, Церен-Дондока, тут и нет). Но, поскольку изображены его ближайшие родичи по мужской линии, можно судить о внешности принимавшего Дюма молодого князя: Вкратце расскажем об упомянутых выше дамах. Мария Петриченко, жена морского офицера К. Н. Петриченко, в будущем контр-адмирала, была не чужда писательскому ремеслу. Её дочь, Эмилия Пименова также стала писателем, она была дружна с Маминым-Сибиряком, Короленко и писала историко-биографические очерки, в том числе о Наполеоне. Семена Дюма проросли. )) Мария Врубель, в замужестве Курута, умершая от чахотки всего через четыре года после встречи с Дюма, тётка будущего художника Врубеля. Екатерина Давыдова - невестка адмирала А. Давыдова (крестного отца знаменитого художника Врубеля – Давыдовы и Врубели были в родстве и дружили семьями). К сожалению, портретами этих достойных дам я не располагаю. Итак, в такой интересной компании Дюма прибыл в Тюменевку (ныне село Речное), родовое гнездо Хошеутовских нойонов. Калмыцкий бомонд устроил Дюма и его спутникам торжественную встречу, скорее всего, не без протекции г-на Струве. Писатель отметил, что княгиня (которой было на тот момент всего двадцать лет) была очаровательна настолько, насколько может быть очаровательна калмыцкая княгиня вообще. )) Жаль, что отсутствует изображение этой особы, но о её наряде можно судить по портрету другой калмыцкой княгини 1873 года: А вот как выглядели тогда знатные калмыки: Представив, насколько это возможно, действующих лиц, попытаемся описать место действия. Основной достопримечательностью Тюменевки был хурул (буддийский храм), построенный двумя старшими дядьями Церен-Джаба в ознаменование победы над Наполеоном в 1813 году. Это сооружение, построенное по модели Казанского собора в СПб, Дюма уже видел с борта парохода, когда только подъезжал к Астрахани. Вот так выглядел тогда хурул снаружи (обратите внимание на кочевые хурулы, прилепившиеся г главному) и внутри (интерьер молельни) – рисунки братьев Чернецовых, сделанные всего за двадцать лет до прибытия Дюма: Можете сравнить с рисунком Муане – признаю, что работа французского художника мне нравится больше: Хошеутовский хурул между прочим, едва ли не единственный калмыцкий храм XIX, доживший до века XXI. Конечно, он обветшал и частично разрушен, побывав, как водится, в роли клуба и зернохранилища. Пятьдесят лет назад его частично разобрали, чтобы построить коровник, но сейчас вроде бы восстанавливают. Сравните то, что осталось с тем, что было, и вы получите лишнее подтверждение тому, что ломать легче, чем строить: Эти стены должны помнить Дюма: гостей пригласили внутрь храма, где они чуть не пали жертвами аутентичной музыки. )) В «Путевых впечатлениях» описано убранство храма, вкратце рассказано об особенностях калмыцкого ламаизма, некоторые обычаи народа и, разумеется, отдано должное великолепному по своей обильности завтраку. В качестве десертного зрелища были скачки и показательный разбор-сбор кибитки. Калмыцкий чай несколько подпортил впечатление, но последующая соколиная охота исправила положение. Затем – обед, о котором Дюма будет с восторгом вспоминать даже во время последующих закавказских разносолов. На кофе гости проследовали в одну из парадных кибиток княгини. Дворец, где принимали гостей, к сожалению, не сохранился: он был разобран в 1950-х годах. Но у нас есть рисунок Муане, на котором изображена, судя по описанию внутреннего убранства, именно эта «десертная» кибитка: Последовали танцы, своим неистовством нарушившие все законы этикета – как французские, так и русско-калмыцкие. Судя по всему, было очень весело. Дюма сделал памятную запись в альбом княгине, которая была в восторге от вечера. День закончился. Вообще-то по описанию заметно, что калмыцкие знатные дамы были лишены развлечений своими суровыми мужьями. В архивах есть письма матери принимавшего Дюма князя к русской знакомой в Астрахани с просьбой пригласить на Рождество, но ничего не говорить мужу и его братьям. )) А в путевых впечатлениях Дюма упоминается о том, что молодая княгиня никогда не была даже в Астрахани. Утро началось с великолепного зрелища: десятитысячный табун диких лошадей переправлялся через Волгу. Муане не растерялся: Гостей познакомили с лошадями и объездчиками. Дюма отдал должное их талантам. Следующим развлечением были уже верблюжьи скачки, затем – борьба, в которой поучаствовал и сам писатель. Его соперником был сам нойон, который благородно уступил. Наградой был роскошный патронташ. Вот в таком развлечении довелось участвовать Дюма: И финальный аккорд – купание в Волге в конце октября. Возвращение в дворец князя, прощание. Дюма обещал вернуться в Калмыкию, но не сдержал слова. На память осталась запись в его дневнике от сопровождавших дам: «Никогда не забывайте Ваших спутниц». Продолжение следует

Вольер: Пришла пора покинуть Астрахань. Корабль со странным названием «Трупман» (скорее всего, Дюма что-то напутал с транскрипцией), на котором служил муж г-жи Екатерины Давыдовой (см. предыдущий пост) не мог совершить рейс в Баку по причине ветхости каспийского флота и сопутствующего русского разгильдяйства. Вкратце дав объяснение этого странного для Европы факта, Дюма приступил к составлению маршрута по суше. Он оделся в костюм русского ополченца, который наводил ужас на благовоспитанных людей ещё в Казани, не забыв про головной убор под названием «папаха», и решил, что настало время вернуть визит вежливости генералу Беклемишеву, недавнему знакомому по озеру Эльтон. Генерал пояснил невозможность путешествия по Кизлярской дороге (вдоль моря) из-за постоянных неконтролируемых набегов кабардинцев и чеченцев и, похоже, напугал французов до такой степени, что те думали опять подниматься по Волге вверх до Царицына, а затем спускаться по Дону до Ростова. Я уверен, что подобные пораженческие идеи могли принадлежать художнику Муане или переводчику Калино, но никак не сыну республиканского генерала Дюма. «Но тогда я не увидел бы ни Дербента, ни Баку!» - простодушно восклицает он. И генерал Беклемишев обещает эскорты, достойные генерала, и сопровождает свои обещания соответствующими бумагами (а мы с вами знаем, что в России это важно) и тут же приобретается особо прочный тарантас, и немедленно ремонтируется, дабы выдержать дорогу до Тифлиса. 2 ноября путешественники простились с гостеприимным хозяином Астрахани г-ном Струве и приехавшим в город князем Тюменем, который пообещал снабжать путешественников провизией на начальном участке дороги, насколько это было в его силах. Управляющий дома Сапожникова внёс свою лепту в череду подарков в виде корзины с яствами и винами, многократно превосходившей своим объёмом корзину, совершившую вояж к бастиону Сен-Жерве. Прощания, загрузки подарков и провизии протянулись до середины следующего дня и путешествие продолжилось. Было бы ошибкой думать, что пребывание Дюма в Астрахани было сплошной сказкой. Судите по выдержкам из полицейских донесений: Во время нахождения г. Дюма в Астрахани, он вел себя тихо и прилично, но заметно разговоры его клонились к хитрому разведыванию расположения умов по вопросу об улучшении крестьянского быта и о том значении, какое могли бы приобрести раскольнические секты в случае внутреннего волнения в России. Я узнал от статского советника Струве, что он отказал г. Дюма в выдаче заграничного паспорта потому, что г. Дюма перед отъездом за границу будет в Тифлисе, где и может получить заграничный паспорт от наместника кавказского. Ответственность чиновники во все времена предпочитали перекладывать на других. )) Мы можем, наконец, перейти к столь любимым мною маршрутам. Проделав в первый день 80 вёрст, Дюма и К ночуют в Башмачаговской, пятой от Астрахани на том самом Кизлярском (Линейном) тракте, которым было так страшно ехать ещё день назад. Примерно через шестьдесят лет Киров и Орджоникидзе вели здесь кровопролитные бои с казаками Деникина. Неподалеку было солёное озеро (всего их там три), где всегда мечтающий о статьях своего «Кулинарного словаря» Дюма неудачно пытался подстрелить гуся. Если вы возьмёте на себя труд ознакомиться с соответствующей главой «Путевых впечатлений», то узнаете, как князь Тюмень сдержал своё слово, а я избавлюсь от неблагодарного труда пересказывать самого Дюма. )) Следующая ночёвка была на станции Терновской (Тагалай-Терновской), восьмой от Астрахани на том же тракте. Там французов напоили солоноватой водой, которую они не смогли пить. Переправившись через реку Куму, заночевали в Кумской. Здесь развилка: Владикавказ направо – Баку налево. Дюма выбрал более длинный и более опасный путь – в Баку и даже заплатил вперёд. Очередная отметка – станция Горькоречная. Дюма, по распоряжению властей и согласно выданной подорожной генерала Беклемишева берегут: его сопровождает солидный эскорт, но писатель не упускает случая похвалиться ружьём системы Лефошё. Без приключений добирались до некоей Туравновской станицы (неизвестно, что это за станция; возможно Тарумов(к)а, находящаяся не так далеко от Горькоречной) непосредственно перед Кизляром, где было составлено письмо с благодарностями в адрес тех лиц, что обеспечили безбедное и безопасное путешествие гостей до Кизляра. В этот день, 7 ноября 1858 года, Дюма покинул Россию и вступил на земли Кавказа. Финальная карта кавказской предыстории (1 – Башмачаговская, 2 – Терновская, 3 - Кумская, 4 – Горькоречная, 5 – Туравновская (?)): Путешествие по России окончено. В качестве приятного сюрприза предоставляю вниманию немногочисленных, но преданных моих подписчиков несколько редких рисунков Муане, иллюстрирующих ранее увиденное и описанное. Так что вы имеете возможность видеть практически глазами Дюма или, если угодно, Муане. Вот на таких почтовых станциях путешественники меняли лошадей, а также имели возможность переночевать на жёстких кроватях и перекусить отвратительной для французских желудков едой: Новодевичий монастырь в Москве – одна из немногих московских достопримечательностей, привлекших внимание Дюма: Углич глазами Дюма и руками Муане: А это редкий рисунок, на котором запечатлена деревня Елпатьево, где Дюма провёл пару запоминающихся недель в компании прелестной хозяйки усадьбы: Вот такими запомнились Муане берега Волги (судя по рельефу, рискну предположить, что это район Жигулей): Палуба грузового парохода (надеюсь, именно того, на котором был совершён вояж по нижней Волге – иначе где Муане ещё мог иметь достаточно времени для зарисовки?): Всем спасибо за внимание и долготерпение. Хотелось бы думать, что занимательного в моём рассказе было больше, чем скучного. И очень надеюсь, что хотя бы каждый второй читатель заинтересуется первоисточником. А те счастливцы, что уже читали, перечитают «Путевые впечатления» повторно. Они того стоят!

david: Вольер Как жаль, что путешествие (Дюма и наше) уже закончилось! :( Было очень здОрово! А о Вашем титаническом труде я даже и не заикаюсь - это и так понятно...

LS: Вольер! Спасибо Вам огромнейшее за интересный рассказ, за редкие иллюстрации, которые стОят отдельного снимания шляпы. Эта тема стала еще одним сокровищем нашего форума.

Та что под маской: Вольер благодарю за казанские заметки , но больше меня поразили калмыкские воспоминания.Дюма как истинный ценитель женской красоты не мог не заметить свежести азиатской красавицы.Тут Дюма душой покривить не мог-красавица реально была,правда ориентироваться на данный портрет дамы лет 45 я бы не стала поскольку юных калмычек отличает точеные миниатюрные фигурки, прекрасные волосы, нежная смуглая кожа, белозубая улыбка.

Вольер: Следы пребывания Дюма в России оказывается сохранились в городе Ломоносове, а точнее в дачном местечке Мартышкино. Именно в тех местах находилась дача Панаева, где часто бывал Дюма во время своего пребывания в Санкт-Петербурге. Оказывается, с 1 декабря 1967 года неизвестным чиновником-дюманом было совершено увековечивание фамилии французского писателя в русском дачном местечке. Фанаты из числа небедных могут прикупить там дачку-другую. )) А я бы, например, свинтил уличную табличку на память. Жаль, даже фото нет. Питерцы, ау! Сфотографируйте, пожалуйста, сие памятное место!

LS: Здорово! Это, наверное, единственная улица Дюма в России?!

Вольер: LS, в России, получается что единственная. А на постсоветском пространстве ещё имеем улицу Дюма в городе Кривой рог и в Тбилиси, конечно. )

Еленка: Выкладываю, как и обещала, фотографии улицы Дюма в поселке Мартышкино. Летом, надо признать, она выглядит куда лучше, но ждать до лета слишком долго Один из самых приличных домиков Вот

Стелла: Почти мертвая деревня?

Еленка: Стелла, на самом деле нет. Просто впечатление такое. Улица Дюма - на окраине, рядом с железной дорогой.

Стелла: То, что на фото, особенно на фоне зимы, производит впечатление деревни - фантома. Я сразу Припять вспомнила. Но табличка выглядит бодрее самих домов.

Вольер: Благодаря david'у мы получили иллюстрацию внутреннего убранства кибитки калмыцкой княгини кисти Муане (см. мой пост N: 350 на стр.3 этой темы). Это редкое изображение: Муане редок сам по себе, а Муане в цвете — редкость в квадрате. Произведение называется "Интерьер кибитки калмыцкой принцессы". Приводим три изображения (сама картина в раме, без рамы и увеличенный фрагмент): Я не стал подгонять цвет изображений, ибо не видел оригинала и не знаю, какой цвет истинный.

Вольер: Поскольку Кавказ всё ещё частично относится к России, продолжаю наш рассказ о путешествии Дюма именно в этой теме. Надеюсь, это не вызовет непонимания у дюманов - граждан закавказских государств. )) 16 апреля 1859 года, ровно сто пятьдесят четыре года назад, Дюма начал выпускать ежедневную (!) газету «Кавказ». Помимо романов (полагаю, это были небезызвестные переводы Бестужева-Марлинского) в ней печатались впечатления писателя от путешествия по Кавказу. Вышло всего пятьдесят выпусков этой газеты (вопрос к david’у – существуют ли сохранившиеся экземпляры?), но в том же году «Впечатления о путешествии на Кавказ» были выпущены отдельной книгой. Иллюстрации, как и в путешествии по России, были выполнены верным мольбертоносцем Муане. Ежедневных выпусков, в отличие от Дюма, я не обещаю, это по плечу только гигантам, вроде него. «Кавказ» начинается с пространного и многословного рассказа о географии региона и о преданиях и легендах некоторых народов, плавно переходящих в историю древних, а затем и средних веков. Это вступление было написано не при выезде из Астрахани, а много позже, в Тифлисе, с целью подготовить рядового европейского читателя к этнографическим, географическим и прочим кавказским хитросплетениям. С присущим ему изяществом уложившись в двадцать страниц, Дюма заканчивает рассказ 1797 годом – годом рождения Шамиля, одного из самых примечательных героев этой книги. Примерно столько же отведено краткому, но красочному описанию борьбы Шамиля против русской колонизации; подробнее она будет описана на последующих страницах книги. Уже в 1858 году в Петербурге (Дюма ещё находился в России!) были напечатаны карикатуры Н. Степанова «Знакомые», где в одном из сюжетов обыгрывалось неосторожное обещание писателя встретиться с Шамилем. Дюма крепко держит за одежду отбивающегося от него Шамиля, а тот молит его о пощаде: «М-r Дюма, оставьте меня в покое, я спешу отразить нападение русских». Но Дюма до этого нет дела, он отвечает: «Об этой безделице можно подумать после, а теперь мне нужно серьезно переговорить с вами: я приехал сюда, чтобы написать ваши записки в 25 томах и желаю сейчас же приступить к делу». Шамиль на тот момент был одним из самых волнующих Европу мусульманских лидеров (наряду с предводителем алжирцев Абд-аль-Кадиром). Его называли «Наполеоном Кавказа», реально опасаясь возможного расширения возникшего имамата, не один десяток лет успешно противостоявшего огромной Российской империи. Турция, Англия и Франция активно пытались использовать Шамиля как крупную разменную монету во время дипломатических переговоров с Россией, и, к чести имама, он частенько разгадывал их замыслы, стараясь заботиться только о своих горцах, и не поддавался на лесть и посулы. Дюма пересказал свою версию истории Шамиля до момента прибытия писателя на Кавказ. Об отдельных её фрагментах речь пойдёт подробнее далее. В целом могу сказать, что сведения Дюма черпал, скорее всего, от многочисленных очевидцев и участников Шамилевских войн, а также из нескольких успевших выйти в печать книг, которые я также упомяну в дальнейшем. Не всё из того, о чём пишет Дюма, соответствует действительности, но, в целом, учитывая реалии того времени – это удивительно подробный и достаточно точный рассказ, а некоторые выводы французского писателя, как обычно, опередили своё время. Тем Дюма и хорош: не просто компилирует материалы, а непредвзято переосмысливает их и зачастую подмечает то, что другие не приняли во внимание. Хочется сказать, что история Кавказского имамата даёт ключи к пониманию многих нынешних проблем региона и для первоначального знакомства книга Дюма - это то, что надо неискушённому читателю. А к услугам заинтересовавшихся кавказскими проблемами всегда можно предложить множество другой литературы о Шамиле и не только. Поскольку мы говорим в первую очередь о Дюма на Кавказе, а не просто о Кавказе, иллюстрации будут появляться применительно к местам, лично посещённым писателем.

david: Вольер пишет: вопрос к david’у – существуют ли сохранившиеся экземпляры? По крайней мере, насчет первых шести номеров, у меня имеющихся, отвечаю положительно! А вот - тот самый, первый...

Вольер: «Мы прибыли в Кизляр 7 ноября 1858 года, в два часа пополудни», - великий романист точен в деталях, впрочем как всегда. Дюма сразу же отмечает неспокойствие и настороженность как военных, так и обывателей. Менее тридцати лет прошло с тех пор, как Кизляр был дважды опустошён отрядами горцев имамата – какое уж тут спокойствие и расслабленность. Это ощущение близости врага будет сопровождать путешественников почти на всём протяжении их кавказского путешествия: тогда на Кавказе было неспокойно везде, включая укреплённые крепости, напичканные русскими войсками. Думаю, что Дюма давненько не испытывал таких чувств и адреналин играл вовсю. )) Тогда Кизляр был едва ли не крупнейшим городом на русском Кавказе, исключая Тифлис. Население города составляло более 15 000 человек, исключая войска. А если говорить о крепости, то кизлярская крепость считалась сильнейшей на Кавказе и слава о ней шла далеко на Востоке. Её комендант считался вторым (а то и первым) лицом на всём русском Кавказе. В XIX веке она стала утрачивать свои боевые функции, по мере продвижения русской колонизации оказавшись скорее в тылу, чем на передовой. Вокруг крепости уже давно вырос город, большей частью спрятанный в городских стенах. Находящийся на пересечении караванных путей, под защитой крепости, являясь точкой пересечения интересов России, Турции и Персии, торговый Кизляр процветал. Но уже упоминавшееся разграбление города Гази-Мухаммедом (первым имамом) в 1831 и одним из наибов Шамиля в 1841 (крепость оба раза не была взята, пострадал лишь город) заставил снова говорить о военном значении крепости. Дюма привычно пеняет на дороги, а зря — в дальнейшем дороги на подъезде к Кизляру, полагаю, показались бы им комфортабельными парижскими бульварами. На вопрос о наличии гостиниц ямщик ответил отрицательно, и путешественников отправили к полицмейстеру, который отвёл им дом в ста шагах от почтовой станции. К кизлярской полиции в 1858 году, если верить Кавказскому календарю, имели отношение следующие господа: пристав Николай Родионович Красович, гражданский пристав Александр Дмитриевич Рудаков и уголовный пристав Михаил Тимофеевич Губарь, все, как на подбор, коллежские секретари. Кто из них имел честь услужить Дюма — не знаю. Дом, в котором остановился Дюма со спутниками, играл роль поднадзорной полиции гостиницы и относился к ведомству коменданта крепости (он так и назывался: «Дом Коменданта»), что легко объясняется полувоенным положением города. В нём бывали в разное время Суворов, Лермонтов, Бестужев-Марлинский, Л. Толстой и многие другие известные и не очень люди. Ещё в советское время сохранялась мемориальная табличка с перечислением знаменитых фамилий, потом она, говорят, исчезла. Сейчас в этом здании (ул. Тумасяна, 27) располагаются Кизлярские электросети. Фото, к сожалению, не располагаю. Дом сей пережил, думаю, немало, и очень сильно изменился с тех времён, но то, что именно здесь останавливался Дюма — вероятность высокая. В качестве небольшой компенсации можно привести пример типичной улицы современного Кизляра с характерной застройкой не выше двух этажей, максимально близкой к XIX веку: Вскоре была доставлена мебель (лавки вместо кроватей, стулья и столы); теперь гости могли приступить к трапезе. Следует рецепт шашлыка из баранины и воздаётся должное местному вину и виноградной водке (также рекомендую: кизлярская виноградная водка - наилучший заменитель граппы среди аутентичных крепких напитков России). После обеда Дюма отправился с визитом к кизлярскому городничему (подполковник Александр Фёдорович Полнобоков, согласно Кавказскому календарю 1858-1859 года), причём писателю настоятельно было рекомендовано не передвигаться по улицам без оружия — по этому признаку вы можете судить о том, насколько спокойно чувствовали себя тогда люди в одном из крупнейших городов Кавказа. Городничий обитал на другом конце города, так что путешественникам удалось ознакомиться с достопримечательностями. Крепостная площадь и военные укрепления, базарная площадь. Сейчас крепости уже не увидеть: она была срыта менее чем через год, в 1859 году, после окончания Кавказской войны. Изображений её найти не удалось, только планы. Теперь на этом месте парк. Шагая по грязи немощёных кизлярских переулков, встречая только обвешанных оружием людей, Дюма наконец-то ощутил себя парижанином эпохи Генриха III. В доме городничего французам наконец-то удалось попрактиковаться в родном языке с женой хозяина, их досыта накормили историями про ограбленных и убитых местных жителей, как я подозреваю, имея целью отвадить гостей от излишне усердного изучения окрестностей, да ещё не дай бог, самостоятельно. Зачем городничему проблемы в лице беспокойного писателя? Сбагрить бы поскорее на руки следующему чиновнику и перекреститься: вполне себе здравый чиновничий подход. А мы зато имеем несколько очаровательных историй-зарисовок. )) Уговорились вечером встретиться опять; на выходе французам предупредительно подали дрожки (опять же – опасно ходить по Кизляру пешком!), а Дюма не удержался и вставил в текст изящную шпильку, что, мол, только де Кюстин приписывает любезность русских своим исключительным заслугам, а на самом деле надо просто от души поблагодарить. И недаром — на квартире Дюма уже ждал местный полицмейстер с запасом вина и в ожидании пожеланий. Его вежливо спровадили, Муане отправился зарисовывать живописный Кизляр. Дюма, наверное, отдыхал. Вечерний приём у городничего был ознаменован тем, что до г-жи Полнобоковой (это городничиха, как вы помните), только сейчас дошло, что г-н француз, с которым она имела продолжительную беседу после обеда — сам мсье Дюма, и теперь его ждало общество более многочисленное и признательное. Писатель, очарованный наличием женщин, говорящих по-французски и романтическим присутствием опасности (городничий и полицмейстер отсутствовали какое-то время, выехав на место происшествия в двухстах шагах от квартиры Дюма), прекрасно провёл время: написал стихи в альбом г-жи Полнобоковой и откланялся в одиннадцать вечера. Утром пора было отправляться в дальнейший путь. Посмотрим на план Кизляра 1829 года. Исходя из текста, легко прийти к выводу, что Дюма поселили неподалёку от крепости и отождествить место его пребывания с домом коменданта. Итак, 1 – примерное расположение дома, где останавливался Дюма, 2 – крепость, 3 – базарная площадь, 4 – где-то в этой части Кизляра находился дом городничего, который два раза посетил Дюма.

LS: Вольер Тем Дюма и хорош: не просто компилирует материалы, а непредвзято переосмысливает их и зачастую подмечает то, что другие не приняли во внимание. Хочется сказать, что история Кавказского имамата даёт ключи к пониманию многих нынешних проблем региона Вот-вот. После прочтения "Кавказа" у меня сложилось впечатление, что сегодня многим политикам было бы полезно перечитать эту книгу.

Samsaranna: LS Им нужно было это перечитать в начале 90х.

LS: Samsaranna Судя по тому, что с 1858 года прошло почти 150 лет, это никогда не поздно.

Вольер: Но когда ты являешься автором «Трёх Мушкетёров» и «Графа Монте-Кристо», не так-то просто вырваться из тенет русского гостеприимства. Утром явился полицмейстер и от имени своей жены пригласил на завтрак. Отказаться Дюма не смог. )) Были дамы, был завтрак, был разговор на французском, фортепьяно и романсы на стихи Лермонтова. Наконец, путешественников проводил в чрезвычайно опасную дорогу: Кизляр — Шелковая. На этом участке пути располагался некий лесистый участок пути, на котором горцы регулярно совершали нападения на путников. Вооружённые до зубов и взбодрённые возможной опасностью, французы без приключений добрались до паромной переправы через Терек, вторично пересекли Терек вброд. Тут возникает небольшое разночтение: если путешественники ехали по основной дороге, по левому берегу Терека, то тогда это малозначимые рукава Терека, впадающие в Каспийское море севернее основного русла, так что основной Терек они не пересекали. А если они действительно переправились через старый Терек, на котором и стоит Кизляр, то тогда они направились по совсем другой дороге, по которой они не могли попасть в Шелковую в течение одного дня пути. Современное фото Терека на равнине, где как раз находились станицы и посты терских казаков и где проходил путь Дюма и К: Так или иначе, они продолжили дорогу в сопровождении четырёх казаков, время от времени демонстрируя им преимущество карабина над местными ружьями на несчастных птицах. Ехали с ружьями на коленях и в сопровождении «ненадёжных» с точки зрения писателя казаков (почему — смотрите в тексте), проехали Каргалинскую (известную тем, что к ней был приписан в своё время Емельян Пугачёв) и Щербаковскую станицы, затем Сухой пост. К этому моменту впечатленный Дюма уже вспоминал романы Фенимора Купера. Хотя должное было отдано и величественному виду с вершиной Казбека во главе. В тексте говорится, что Муане пытался сделать набросок, но заочно проиграл спор природе. Основное наблюдение, которое сделал Дюма, миновав этот первый и, в общем-то, короткий отрезок пути по кавказской земле, это гордость и независимость встречавшихся ему людей, по контрасту с забитыми рабами-крестьянами из большой России. Наконец, достигли пресловутого «опасного места», которое начиналось сразу за станицей Новоучреждённой, где им выделили для сопровождения пять опытных казаков. Опасности не было, зато была подстрелена куропатка, и без приключений маленький отряд с наступлением сумерек въехал в Шелковую. Иллюстрация из книги Le Volga et le Caucase avec Alexandre Dumas (автор рисунка К. Оммер де Гелль, 1840 г. ). Изображён один из казацких постов: Возвращаемся к вопросам разночтения пути. Безусловно, Дюма и К двигались по левому берегу Терека. То есть пересечённые реки — это второстепенные рукава Терека. Совершенно правильно упомянуты станицы Каргалинская (Каргинская) и Щербаковская, находящиеся на дороге Кизляр – Шелковая. Но упомянутые ниже Новоучрежденная (точнее Новоучрежденный пост) и Сухой Пост лежат на совсем другой дороге: Кизляр - Кази-Юрт. Терек там нужно перескать именно два раза: вначале Старый, потом Новый. Теоретически, по такому пути тоже можно попасть в Шелковую, но, во-первых, это крюк. А, во-вторых, Новоучрежденный пост находится почти сразу на выезде из Кизляра, а Сухой пост значительно дальше. У Дюма как раз наоборот. Предполагаю, что Дюма, изнурённый зловещими рассказами кизлярских дам об изобилующих опасностями окрестностях со сложными русскими названиями, вначале правильно упомянул Новоучрежденную, применительно к рассказу о приключениях одного казака. А потом, во время своего пути, спутал это название со станицей Новогладковской, которая как раз хронологически отлично вписывается в первый вариант пути по левому берегу Терека. А вот как на ту же дорогу попал Сухой Пост — мне неизвестно. Все эти хитросплетения, за которые я прошу прощения у читателей, испытывающих отвращение к географии, отражены на карте. 1 – Кизляр, 2 – Каргалинская, 3 – Щербаковская, 4 – Новоучрежденный пост, 5 – Сухой пост, 6 – Новогладковская и «опасное место», 7 – Шелковая, 8 – Червленная, речь о которой пойдёт ниже. Для сравнения кусочек военной карты как раз 1858 года, на которой при желании можно разглядеть все упомянутые населённые пункты: продолжение следует

Samsaranna: Вольер Разрешите Вас немного поправить. Станица Шелковская - а не Шелковая.

Вольер: Samsaranna, да, я знаю. А ещё правильнее — Шелкозаводская, тогда её так и называли (на карте 1858 года видно). Просто в тексте издания "Арт-Бизнес-Центра" именно так, и я решил ничего не менять, чтобы не путать читателей. В начале следующего текста напишу подробнее. В любом случае спасибо, что внимательно читаете. )

Samsaranna: Вольер Для меня эти края- история моих предков. И название станиц- родное. С удовольствием буду ждать продолжения Вашего интересного рассказа.

Вольер: Итак, французы находятся в станице, которую Дюма называет в исходном тексте Шуковая (Schoukovaia). В переводе издания «Арт-Бизнес-Центра» значится Шелковая (так мы её и будем называть). На современных картах можно найти станицы Шелковскую и Шелкозаводскую. Дело в том, что исходное поселение сложилось вокруг завода по производству шёлка в 1718 году и носило название Шелкозаводская. Постепенно слобода разрасталась и стала представлять из себя множество разбросанных хуторов. Те из них, которые были ближе к заводу и составили современную станицу Шелкозаводскую. А восточная часть поселения иногда называлась Шелковской или также Шелкозаводской (как раз два таких названия вы можете видеть на карте 1858 года). Уточним, что старой станицы, которую застал Дюма уже не существует. Не выдержав частых разливов Терека, в 1885 году жители перенесли её примерно на четыре километра дальше от Терека. После этого за ней окончательно закрепилось название Шелковской, в отличие от Шелкозаводской. А прежнее место так и называют: урочище Старая станица. Современные домики в станице выглядят вполне мирно: Что интересно, население Шелковой (возвращаемся к названию, используемому в книге) составляли в основном грузины, приписанные к казакам. Это отличало её от остальных казачьих поселений. Вкратце скажем, что в 1845 году было издано Положение о Кавказском линейном казачьем войске, которое четко определяло права и обязанности казаков и предусматривало формирование войсковых единиц с помощью разделения станиц на разные полки(Гребенский, Кизлярский и т.д.) Делалось это для нивелирования различных этнических различий казачьих групп, служивших предпосылками для сепаратизма, независимости и, как следствие, возможного неповиновения. Во все времена государство было заинтересовано в ликвидации любых возможных очагов инакомыслия, и казаки со своей тягой к свободе представляли опасность. Тем более, что Кавказская война была близка к окончанию: «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить». Дюма отмечает резкую разницу между русскими в России и на Кавказе: На одной из предыдущих станций Калино (переводчик – прим. Вольера) поднял плеть на замешкавшегося ямщика. — Берегись, — сказал тот, поднося руку к кинжалу, — ты не в России. Здесь же, неподалёку от Шелковой, находится усадьба Хастатовых (построена в 1760-е годы), родственников М. Ю. Лермонтова. Он бывал там в разное время, сейчас в доме небольшой музей поэта. Дюма, скорее всего, ничего не знал об этом и усадьбы не видел, поэтому упоминания в тексте «Кавказа» о Хастатовых нет. Так что подробнее рассказывать не будем. Два слова о полковнике Шатилове, командире расквартированных в станице воинских частей, упоминаемом на страницах «Кавказа». Судя по всему, в Шелковой находился Белостокский пехотный полк, командиром которого он являлся на тот момент. Как раз в 1858 году полковник участвовал в экспедициях против горцев и был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость». Дальнейшая его карьера сложилась счастливо: Павел Николаевич Шатилов занимал различные должности, дослужился до генерала, был награждён различными орденами и медалями. Принимал участие во взятии Карса во время русско-турецкой войны, где также отличился. В Шелковой он вместе со своей супругой и маленьким сыном завтракал с Дюма, причём мальчик вначале подсматривал на знаменитого гостя в замочную скважину. )) Потом отец объяснил, что ребёнок недавно прочёл «Графа Монте-Кристо» на русском и очень хочет увидеть автора. В дальнейшем маленький любитель приключенческой литературы продолжил династию и также стал известным генералом, Николаем Павловичем Шатиловым. Поскольку портрета старшего Шатилова раздобыть не удалось, предлагаю посмотреть на его сына, Николая Павловича Шатилова, в детстве лично познакомившегося с Дюма: В Шелковой путешественникам отвели две комнаты (в каком именно доме — неизвестно), где они познакомились с русскими офицерами. Следует очередная порция рассказов. Начальство уже извещено о приезде гостей, кушается шашлык, пьётся вино и принимается решения о посещении станицы Червлённой, находящейся чуть западнее Шелковой (смотрите на последней карте). Решено ехать верхом, в компании одного из новых знакомцев и, разумеется, охранного конвоя. Продолжение следует.

LS: Дюма отмечает резкую разницу между русскими в России и на Кавказе: На меня это тоже произвело сильное впечатление: Дюма называет крестьян в России унылыми, униженными и покорными...

Еленка: Мне это в свою очередь напомнило Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ. Быть может, за стеной Кавказа Укроюсь от твоих пашей, От их всевидящего глаза, От их всеслышащих ушей. Что-то в этом есть

Вольер: Представляете, каково было Дюма с его возрастом и комплекцией в подобном путешествии: тридцать пять верст верхом в один конец! Но любопытство победило. Поскольку прославленный романист был, мягко говоря, лаконичен в описании Червлённой, любезно позаимствуем недостающее из книги воспоминаний Горюнова 1840-х г.г., изданных в 1879 г.: Станица весьма обширна, в длину около двух верст, и в ширину тоже около версты. Она расположена в виде прямого четырехугольника и обнесена кругом сплошным плетневым витым забором, наверху которого натыкан, в огромном количестве, колючей терн, а перед плетнем вырыта кругом глубокая канава. Со всех четырех сторон сделаны въездные досчатые ворота, у которых в то время тоже находились в постоянном карауле по три казака-малолетка. Станица расположена на р. Тереке, который отстоит от нее на расстоянии тоже версты, а в некоторых местах даже и более. Она расположена правильными прямыми и широкими улицами, с такими же переулками. Постройка домов отличалась приличным видом, чистотою, опрятностью, и производила на взгляд самое приятное впечатление. Промежуток пространства между станицей и рекою занят плодоносными виноградными садами… Червлённая славилась красотой своих станичниц и, конечно, не посетить подобное место было бы преступлением. Это не преувеличение. Несмотря на менее чем четырёхтысячное население станицы, литература и пресса XIX века частенько упоминает красавиц-станичниц. В журнале «Русская старина» за 1893 год, например: «Каждый из молодых аристократов-богачей, приезжавших из Петербурга в экспедицию, считал своей обязанностью побывать в Червлённой и поволочиться за казачками». Известный знаток Кавказа, аристократ и живописец, Григорий Гагарин, с которым мы ещё не раз встретимся, даёт нам возможность увидеть красавиц-червлёнок (1842 год): А вот как изображали казачек иностранные путешественники (жительница Червлённой — слева): В чём же причина такой всеми признанной красоты? Червлённая находилась на краю кордонной линии, и станичники испытывали, скажем так, недостаток в женщинах. Приходилось, восприняв обычаи самих горцев, умыкать горянок во время походов-набегов на аулы, а ещё казаки "иной раз и женихались полюбовно на их девках, платя за них дорогой калым скотом, оружием и другими вещами" . Например, со слов 90-летнего казака станицы Червлённой было записано в 1847 году "иначе женщин не добьешься", так как их "было мало, да и тех стерегли", а "казаков все больше становилось". Результатом подобных смешанных браков стали женщины-красавицы, прославившиеся далеко за пределами Кавказа. Бытовала песня: В Ташкичу я не хочу, В Грозную не надо; А в Червленную пойдем – Там все радости найдём!... Работы живописцев разбавим немного архивными фото конца XIX века: групповые фото казаков и казачек из Червлённой, как нам кажется, лучше передают местный колорит. Ещё Л. Н. Толстой писал «…в станице Червлённой характер населения сохранился резче, чем в других». Например, известен случай, когда в 40-х годах XIX века местные казаки наотрез отказались разбавить своё население переселенцами из Украины. Вот такими были жители одного из главных казачьих форпостов кордонной линии Терского казачества: Обратите внимание на дату последнего снимка: 1864 год. Кто-то из них, вполне вероятно, видел Дюма! Продолжение следует.

Samsaranna: Вольер Спасибо!

Вольер: И тут нас ожидает одна из любопытнейших историй, связанных с пребыванием Дюма на Кавказе, и читатель поймёт, зачем ему столько морочили голову казачками из Червлённой. По порядку. Что изложено самим Дюма на страницах книги «Кавказ»? Оказывается, он ещё в Париже немало слышал о Евдокии Догадихе, уроженке Червлённой, вдохновившей Лермонтова на «Казачью колыбельную песню» (1837 г.), которую Дюма тут же переводит для французского читателя. Романтические стихи Лермонтова, живописная природа, дорога к станице прекрасных женщин — чего не хватает? Правильно, встречи с горцами. И она последовала, к восторгу Дюма. Пересказывать не буду, скажу лишь только, что некоторые отечественные циники от истории и литературоведения считают большинство подобных происшествий с Дюма в России инсценированными или выдуманными. Насчёт того, что Дюма ничего не выдумывал — и так понятно. А про инсценировки скажу так: не умаляя достоинств мастеров «потёмкинской деревни» в нашем государстве (во все времена, кстати), считаю, что это глупости. Устраивать «нечаянный» роскошный приём — это одно, а нападение со стрельбой и трупами — уже чересчур даже для Дюма. Ниже мы ещё поговорим об этом. Далее следуют рассказы о местных нравах, плавный переход к истории станицы Червлённой, её жительницам, опять разнообразные трагические истории (об одной из них поговорим потом подробнее). Потом Дюма спрашивает о Догадихе, которая и явилась одной из причин посещения станицы, выясняет, что она умерла пять лет назад, напрашивается в гости к её отцу. Роняет туманную фразу про гостеприимство, «…которое было нам оказано на определённых условиях и напоминало то, которое получил Антенор в доме у греческого философа Антифона»… и всё! В следующем предложении путешественники уже возвращаются в Шелковую! Согласитесь, что сразу понятно: ключ ко всему в этой загадочной фразе про Антенора и Антифона. В примечаниях к книге читаем, что: «Антифон, житель Спарты, шестидесятилетний супруг юной и прекрасной Фаргелии, которой он никак не может сделать ребёнка, нового гражданина республики, уговаривает молодого Антенора провести с ней ночь, на что тот с удовольствием соглашается, хотя и делает вид, что лишь уступает просьбе гостеприимного хозяина» ( из романа французского писателя Лантье 1798 года по мотивам историй из древней Спарты). Уже яснее, не правда ли? Версию Дюма мы знаем, теперь взгляд со стороны. Не будем отбивать хлеб у других дюмановедов и предоставим слово С. Шерипову, автору книги «Александр Дюма-отец в Чечено-Ингушетии» (Грозный, 1981 г.): Утверждения Дюма о красоте жительниц станицы Червленной имели под собой основу. При въезде в Червленную французов и их спутников встретили традиционным хлебом-солью. Подносила его известная красавица Ульяна, дочка одного из самых уважаемых казаков. Красота девушки произвела сильное впечатление на Дюма. Он настоял на знакомстве с Ульяной и попросил включить в число лиц, которые во время его пребывания в станице все время были рядом с ним – отца и брата Ульяны. В результате за те несколько дней, которые писатель гостил в Червленной, ему удалось так очаровать девушку, что она сбежала из дому и уехала с ним в Темир-хан-Шуру (ныне Буйнакск). В воспоминаниях одного из офицеров Нижегородского драгунского полка (встреча с нижегородскими драгунами произошла именно на пути от Червленной к Темир-хан-Шуре) упоминается мельком, что французский гость в своей свите возил русскую красавицу. Родственники Ульяны - отец и братья догнали Дюма только в Дербенте. И там буквально отбили девушку у эскорта, который сопровождал знатного путешественника. При этом сама Ульяна решительно не хотела возвращаться в отчий дом, и Дюма, обещавший увезти ее в Париж, ни за что не желал отпускать девушку. Но победила воля отца. На прощанье писатель подарил Ульяне свой перстень с бриллиантом. Данный эпизод как-то выпал из поля зрения исследователей биографии Дюма. Этому есть, пожалуй, две причины. Первая: - поездка Дюма была так перенасыщена различными "инсценировками" и розыгрышами (которые, как уже говорилось, специально устраивались "режиссерами" из III отделения охранки), что этой лирической сцене не придавали никакого значения. А во-вторых, (и это, может быть, наиболее верное объяснение) говорили, будто отец Ульяны взял с Дюма слово, что он «чести девицы поносить не будет», то есть не станет в дальнейшем писать об Ульяне. Вернувшись в родную станицу, Ульяна вела жизнь замкнуто. Когда выяснилось, что у нее будет ребенок, ее отправили в крепость Ведено, где жили родичи матери. Но, видимо, свободолюбивая натура не вынесла презрительного отношения веденских родственников: Ульяна сбежала в горы. В одном из горных чеченских аулов она нашла убежище и осталась там жить. В 1859 году у нее родилась дочь, которую нарекли в честь отца - Александрой. Чеченцы звали девочку Саной. Ульяна приняла мусульманство и стала женой одного из местных жителей. Девушка Сана в 1877 году вышла замуж за чеченца (который принял участие в восстании Алибека-хаджи) и, после подавления восстания, вместе с мужем уехала в Россию. Есть ряд косвенных свидетельств, что они поселились в Тамбовской губернии, где жили их родственники-чеченцы, высланные туда еще по делу Шамиля. Дочь Дюма стала матерью трех сыновей. Двое из них - им было уже по тридцать лет, погибли в боях с повстанцами Антонова там же на Тамбовщине. (Сейчас ведется поиск чеченцев, которые участвовали в боях с антоновцами, - может быть, это подскажет направление дальнейших исследований. - С.Ш.). Третий - Дмитрий, родился в 1880 или 1885 году. Во всяком случае, когда он в 1937-1938 годах (возможно 1940 или 1941 году) приезжал в Грозный, ему было около шестидесяти лет. Дмитрий охотно рассказывал всем, что он единственный из оставшихся в живых внуков Дюма. Он демонстрировал как доказательство редкое по красоте кольцо с бриллиантом. Он встречался со многими стариками, писателями, обсуждал вопросы переезда своей семьи в Чечню, на землю отцов. Говорил, что у него две дочери. Видимо, война и выселение чеченцев помешали его планам. Сейчас с помощью тамбовчан делается попытка проверить это предание - установить фамилию внука Дюма. Хочется верить, что это удастся. … Известный коллекционер из Тамбова Николай Никифоров, собравший значительную и по-своему уникальную коллекцию предметов, принадлежащих отечественным и зарубежным писателям, рассказывал, что среди антикваров и собирателей раритетов известны различные вещи Дюма, которые он дарил во время своей поездки по России и Кавказу. Бытует также легенда о том, что свое кольцо с большим бриллиантом Дюма подарил одной красавице из станицы Червленной. Коллекционеры в конце девятнадцатого века активно охотились за этим кольцом (известный собиратель Алексей Леонтьев даже специально выезжал из-за этого в Грозный), но безрезультатно. А.Леонтьеву сообщили, что по слухам, кольцо Дюма находится в горах, в Ведено, и что там якобы его многие видели. Но Леонтьев в Ведено не поехал, вернулся в Москву. Известный популяризатор Дюма в нашей стране, Михаил Буянов, также упоминает историю Ульяны из Червлённой в своей книге «Дюма в Дагестане» и добавляет, что будучи в 1960 году на студенческой практике в Тамбове, слышал рассказы местных о потомках Дюма на тамбовщине. Поскольку происходило это лет за двадцать до выхода в свет С. Шерипова, последнего трудно обвинить в сознательном создании мифа. Поиски в Тамбовском архиве результата не дали. А в 2005 году корреспондент швейцарской газеты «Le Temps» Эрик Хесли побывал в Червлённой и тоже кое-что выяснил: Она была русская, - говорит Елена Александровна (учительница из станицы Червлённая – прим. Вольера). - Женщина, которую Александр Дюма искал в нашей деревне, была русской и славилась своей красотой. Но, как сообщает сам писатель, прекрасная Евдокия к моменту его приезда уже четыре или пять лет как умерла. Соседи направили его к ее сестре Груше, которая, как они говорили, «с успехом могла ее заменить». Другие жители пересказали вариант с Ульяной: Жители деревни встретили прибывший в деревню 9 ноября 1858 года отряд всадников, состоявший из Дюма, Муане, их переводчика и сопровождения, по обычаю, хлебом-солью. Подносившая его 17-летняя молодая женщина не была похожа на русскую. Эту смуглянку звали Ульяной. Она была дочерью одного из самых уважаемых казаков деревни. Ульяна произвела на Дюма сильное впечатление. Сам писатель выглядел довольно забавно. По такому случаю он нарядился в кавказскую бурку и папаху, меховую шапку, которую казаки носят точно также как и коренное население. За несколько дней французу удалось покорить прекрасную казачку. Когда он покинул станицу, Ульяна уехала вместе с ним. Дальнейший рассказ в целом совпадает с текстом Шерипова. Валерий Тишков, академик РАН, в статье про перепись в Чечне 2002 года пересказывает уже сильно искажённый огрызок легенды: «…к нам в 19 веке специально заезжал путешествующий по Кавказу А. Дюма. Он хотел увидеть известную красавицу Дуньку Догадиху, которую упоминает М. Ю. Лермонтов в песне «Колыбельная». А. Дюма не застал ее, она в те дни ездила в гости к своим родственникам. Раздосадованный французский писатель решает увезти с собой в Париж другую станичную красавицу. Ему не повезло, казаки догнали его у околицы станицы и отобрали девушку». Сам Дюма в «Кавказе» сохраняет целомудренное молчание и ограничивается полунамёком. Верить или нет — решайте сами. )) Маленькое собственное расследование: в Лермонтовской энциклопедии говорится, что, по преданию, Михаил Юрьевич, приведённый казаком Борискиным для ночлега в хату Ефремова, слышал песню, которую казачка пела над колыбелью ребенка, и под этим впечатлением написал здесь «Казачью колыбельную песню». Как-то непонятно получается: сестру Догадихи в «Кавказе» зовут Грушей, в легенде «за скобками» говорится о девушке по имени Ульяна, а Лермонтов ночевал у Ефремовых, а не у Догадихи. Об Ульяне вообще ничего не известно кроме имени. Фамилия Ефремовых упоминается в списках станичников, но они здесь, оказывается, ни при чём. Авдотья (Евдокия, Дуня) Догадиха — это реальный человек, а не легенда, о чём можно узнать из мемуаров князя А. М. Дондукова-Корсакова, а также из уже упоминавшейся книги Горюнова: …я отправился сначала к известнейшей в то время знаменитости станицы — Дуньке Догадихе: это была довольно замечательная в то время женщина, хотя ей было уже за тридцать лет. Она была высокого роста, бюст ее бросался в глаза всякому. При редкой стройности стана, необыкновенной белизне цвета кожи, голубых на выкате глазах, при черных, как смоль, волосах, эффект был поразительный. Мне первый раз в жизни пришлось увидать такую женщину. Войдя к ней, я казался встревоженным и изумленным; я никогда не предполагал, что могу встретить между простыми казачками типы такой изящной красоты. Впоследствии, когда я более ознакомился с обществом я встречал казачек еще красивее ее; но подобного впечатления уже не испытывал. Догадиха, спустя года два после моей с нею встречи, вышла замуж за доктора, и сделалась настоящей светской дамой. Я обратился к Догадихе с просьбою: не может ли она принять меня к себе на квартиру? но так как назначенная ею за квартиру цена превышала находившиеся в моем распоряжении средства, то я должен был оставить ее и пуститься с десятским на дальнейшие поиски. Оказывается в исходной лермонтовской легенде есть маленькая неточность: казачка, качавшая ребенка, была не хозяйка, а сестра её, известная красавица Дунька Догадиха. Поэт останавливался в доме Ефремовых, но занимал его в то время друг Лермонтова, гвардеец Вербицкий, со своей возлюбленной, казачкой Степкой, сестрой Дуньки. В присутствии Лермонтова Дунька качала в колыбели сына сестры и напевала казачьи песни, интригуя гостя. В истории создании войсковой школы станицы Червлённая упоминается Вербицкий — сын друга Лермонтова, дворянина Вербицкого, и червлёнской красавицы-казачки Степаниды Догадихи, сестры Дуньки. Если предположить, что существовала третья сестра, Груша, упоминаемая на страницах «Кавказа», то, возможно, она и дала предпосылки для легенд про девушку Ульяну. Что интересно, в Грозном зарегистрировано некое ООО «Александр Дюма» во главе с Абдулаевым Сайди Селахаевичем, которое по учредительным документам занимается, в числе прочего, деятельностью по организации отдыха и развлечений. Быть может, это потомки любвеобильной французской знаменитости?.. )) И постскриптум: казачья станица Червлённая, и так сильно пострадавшая во время гражданской войны и последующего террора (казаки были традиционно на стороне белого движения) с возвращением выселенных чеченцев и наступлением постсоветского периода превратилась в обычное чеченское село. Только место, где стоял двор Ефремовых, отмечен мемориальной доской, напоминающей о том, что именно здесь Лермонтов написал «Казачью песню». Дюма провёл здесь меньше времени, чем Лермонтов, но оставил в станице Червлённой нечто большее, чем стихотворение русского поэта — легенду. Продолжение следует.

david: Вольер пишет: даёт нам возможность увидеть красавиц-червлёнок (1842 год) Возможно, среди этих красавиц - жена декабриста В.А.Дивова, который скончался от ран в Червленском походном госпитале 9 февраля 1842 года. Его сын родился уже после смерти отца...

Samsaranna: Мой родной дед (мамин отец) родом из Червленной. Когда начался красный террор- их просто выселили из хат, не дав взять с собой практически ничего! Гнали по дороге, пешком. Многие погибли в пути, многих красные добивали. К чести горцев- они в истреблении казаков не участвовали, всегда было взаимное уважение кавказцев и казаков. Деду было всего 5 лет, детские воспоминания. Им повезло, добрались до Екатеринодара (Краснодара), осели потом в станице Павловской.

Вольер: david, справа, на охристом фоне портрет Аксиньи Федюшкиной, жены казака Федюшкина. Фамилия известная, часто упоминается в мемуарах того времени. А вот чей портрет слева, на тёмном фоне — мне неизвестно. Акварель называется "Казачка станицы Червлённой". Так что всё может быть. Samsaranna, удивительно, какие бывают совпадения в жизни! Посмотрите здесь, быть может будет что-то про Вашу родню: http://combcossack.0pk.ru/viewforum.php?id=2

Samsaranna: Вольер Увы, своих не нашла.

Вольер: Эскорт из пятнадцати казаков сопровождал Дюма и его спутников на дороге в Хасав-Юрт. Миновали высокий свайный деревянный мост через Терек, наведённый ещё при Воронцове (Муане зарисовал его, но изображение отыскать не удалось), и вступили на земли, не охраняемые линейными казаками. Линия, проходящая по рекам Кубани и Тереку, осталась позади. Как метко заметил писатель, эти земли уже не принадлежат горцам, но ещё не принадлежат русским. Буквально в нескольких вёрстах от того места, где проезжали путешественники по дороге на Хасав-Юрт, совершил свой подвиг (Дюма подробно описывает его) подполковник Суслов в 1846 году, который с горсткой казаков удачно защищался против в двадцать раз превосходящих сил чеченцев. Генерал Суслов был не только храбрым офицером, многократно отличавшимся не только в Кавказской войне, но и достаточно необычным, комическим персонажем, если верить воспоминаниям современников, донесших до наших дней несколько интересных историй. Жаль, что не удалось раздобыть портрет храброго генерала, лично встречавшегося с великим французским романистом, или хотя бы литографию с изображением его подвига (автор В. Тимм, по другим данным Д. Кениг), которая, по словам Дюма, висела в каждом постоялом дворе Кавказа. Кстати, в этом же подвиге участвовал адъютант Суслова, казак Федюшкин. Портрет его жены представлен выше в галерее красавиц станицы Червлённой (так, которая в красном). А вот и сам герой (автор картины — уже упоминавшийся Г. Гагарин): Позже генерал Суслов встретился французам в Тбилиси и подарил знаменитому романисту ту самую шашку, которая была с ним в том бою. Дюма отказывался, но после слов Суслова (уже генерала на тот момент): «Вы повесите её на стену крест-накрест с саблей Вашего отца» подарок был принят. Оказывается, генерал Дюма был не менее известен в России, чем его прославленный сын. Нам известно пристрастие Дюма к оружию, особенно красивому и легендарному. Поэтому на Кавказе им было приобретено или получено в дар несметное количество всевозможных шашек, кинжалов, ружей и прочих замечательных предметов. Например, упоминавшийся выше полковник Шатилов подарил писателю пистолет лезгинского наиба Мелкума Раджаба, убитого князем Шашковым, у потомка шекинского хана он выменял шашку с дорогим клинком, от князя Тархан-Моурави принял в дар отличное ружьё, от Багратиона (племянника героя войны 1812 года) — бурку на пеликаньем пуху и так далее. Что-то из этой коллекции он использовал для обмена (как вы понимаете, таскать за собой все подарки было нереально), но самые выдающиеся экземпляры добрались до Франции вместе с владельцем. Интересна их дальнейшая судьба — возможно, что-то можно увидеть в Виллер-Коттре. Наверное, david, что-нибудь знает (вера в его возможности у меня беспредельна). Потом Дюма переворачивает ещё одну известную страницу Кавказской войны: штурм места обитания Шамиля в 1839 году, аула Ахульго. Подробности можете прочесть в книге, а иллюстрацией может послужить известное полотно Рубо: Сторожевые посты Шамиля, отмечает Дюма, находились в полульё от маршрута путешественников, а ставка имама, аул Ведено, в пяти льё от Хасав-Юрта. Всего год, Хасав-Юрт стал центром Кумыкского округа, а основан он был чуть больше десяти лет до прибытия Дюма. Французы отметили, что дорога стала горной: спуски чередовались с подъёмами, причём, как писал Дюма «спуски были столь крутыми и каменистыми, что европейский кучер счёл бы дорогу непроезжей и повернул назад». Чтобы вы не сочли это блажью изнеженного европейца, проиллюстрируем слова романиста картиной российского художника В. Тимма из «Русского художественного листка 1850-х годов (его услугами мы будем пользоваться и в дальнейшем). Изображение называется «Устройство дорог в Дагестане»: Продолжение следует.

Вольер: Итак, Дюма в Хасав-Юрте. Пройдёмся немного по персоналиям. Принимал французов здесь подполковник Валерий Моисеевич Коньяр в связи с отсутствием командира полка, князя Святополк-Мирского. Меня удивило описание прекрасного парка с лебедями, цаплями и аистами перед домом подполковника. Согласитесь, для военного посёлка, практически окружённого враждебным населением, это весьма неожиданно. )) Валерий Моисеевич Коньяр — потомок французских эмигрантов, не исключено, что какой-нибудь очень дальний родственник драматургов, братьев Коньяр, о которых сразу же вспоминает Дюма. Уже в чине полковника Коньяр погиб в известном селе Лыхны в 1866 году, во время восстания абхазов. Вначале офицер, не сдержавшись, обозвал их «чернью», а потом малодушно пытался спрятаться в дымоходе и был изрублен. Странно, что длительное пребывание на Кавказе не избавило его от спеси по отношению к местным жителям. Интересно, что Дюма разместился в Хасав-Юрте не в доме подполковника Коньяра, а на квартире одного из офицеров, встретивших путешественников на въезде. Спор за право принять дорогих гостей был жарким, и никакие отговорки не принимались. Жаль только, что фамилия человека, почтившего Александра Дюма своим гостеприимством не упомянута ни в книге, ни в дневниках. В современном Хасавюрте не осталось ничего из эпохи XIX века. Бывал в Хасав-Юрте Лермонтов, Бестужев-Марлинский, Л. Толстой, который провёл там некоторое время, также в компании офицеров-кабардинцев, в октябре 1853 года. Но проиллюстрировать что-либо невозможно: военному поселению на тот момент было менее десяти лет от роду. Дюма намекнул, что в гастрономическом смысле обед у г-на Коньяра был скудным, но наверстал время в другом, организовав с помощью переводчика вечер с танцами в исполнении некоей прекрасной Лейлы, по его словам черкешенки. Танец настолько впечатлил Дюма, что он ударился в эссе на несколько страниц, посвящённое красоте кавказских женщин и мужчин. Прежде чем согласиться или опровергнуть его убеждения, рекомендуем ознакомиться с доводами писателя: они небезынтересны. Также Дюма познакомился в Хасав-Юрте с сыном руководителя штурма Ахульго, Михаилом Павловичем Граббе. Достойный продолжатель дела отца (как и его братья, кстати), участвовал во многих военных операциях против горцев, в том числе в штурме Ведено, дослужился до генерал-майора и погиб при штурме турецкого Карса в возрасте сорока трёх лет. А на момент встречи с Дюма ему было лишь двадцать пять, и он был всего лишь капитаном. Что интересно, он тоже знает генерала Дюма и отвечает комплиментом про отца писателя в ответ на славословия о своём отце. Вот как выглядел Михаил Петрович Граббе: Граббе оказался ещё и художником-любителем, причём особенно привлекли внимание путешественников портреты некоторых солдат Кабардинского полка, к которому относились все вышеупомянутые офицеры. Их имена: Баженюк, Игнатьев и Михайлюк. Дюма удалось в тот же вечер познакомиться со всеми тремя упомянутыми персонажами на вечере в «клубе» (роль которого играла простая бакалейная лавка). Было много танцев и ещё более было выпито вина (французы окончательно признали поражение Франции в споре с Россией и Грузией, по части количества употребления спиртного) и, самое главное, Дюма и К договорились ближайшей ночью отправиться на вылазку к горцам в сопровождении гг. Баженюка, Игнатьева и Михайлюка. Полагаю, великий романист давно мечтал о возможности самостоятельного, насколько это возможно, кавказского приключения. Достигнув договорённости, Дюма забрал этих трёх господ из «клуба», чтобы веселье можно было продолжить на квартире, где они разместились, и где их в нетерпении поджидала уже знакомая нам г-жа Лейла. Оно и правильно, недурно расслабиться пред серьёзным делом. Не подумайте ничего дурного: г-н Игнатьев имел навыки игры на скрипке, а прочие господа по очереди составляли пару в танце неутомимой Лейле. Чтобы вы могли себе представить подобный танец, проиллюстрируем его рисунком князя Гагарина: Продолжение следует.

Вольер: Около полуночи пляски были прекращены по причине появления остальных участников вылазки: так называемых «охотников» Кабардинского полка, а именно гг. Баженюк, Игнатьев и Михайлюк. «Охотниками» называли отдельную команду полка, созданную и вооружённую штуцерами бельгийского производства лично князем Барятинским, командиром полка с 1847 по 1850 год. Охотились подобные охотники, как вы понимаете, на людей. Своего рода «спецназ» того времени. Практически все современники и более поздние литературоведы полагали, что сцена секрета полностью выдумана Дюма. Но известный дюмавед М. И. Буянов установил, что в Отдельном Кавказском корпусе действительно служили люди с фамилиями Михайлюк, Боженюк (а не Баженюк) и Игнатьев. Сохранились рисунки немецкого художника Теодора Горшельта 1858 года, изображающие двух последних персонажей. Я могу показать вам г-на Бо(а)женюка: А вот портрет Филиппа Игнатьева обнаружить не удалось. Горшельт побывал в Дагестане практически в одно время с Дюма, так что вероятность ошибки близка к нулю. Именно эта заросшая по брови личность описана на страницах «Кавказа». И тут опять встаёт извечный вопрос, сопровождающий французского романиста в России: было или не было? Наверное, дурную службу сослужил Дюма его талант. Поскольку само повествование о ночном дозоре очень ярко и выразительно, а все знали о даре воображения, присущем любому автору-романтику, тем более Дюма, то подозрения в преувеличении или в придумывании приключений сопровождали всю кавказскую эпопею Дюма. Но ничего невероятного в сцене «секрета» нет. Если даже допустить, что писатель лично в нем не был, то он как минимум описывал события со слов непосредственного участника. Пользуясь рисунками всё того же Горшельта, предоставим вам возможность показать, как выглядели остальные спутники Дюма в этом приключении: Продолжение следует.

LS: Вольер Вот как выглядел Михаил Петрович Граббе Мой знакомый носит такую же фамилию. Надо поинтересоватсья, не родственники ли они? Тем более, что портретное сходство явно имеется.

david: Вольер "Нашелся" один из кавказских сувениров Дюма - нож, привезенный им с Кавказа и подаренный Vuillemot. Длина в ножнах 44 см, на клинке вензель Дюма и гравировка "Александр Дюма своему другу Вуиллемо" Понятно, что желающие могут попробовать купить "сувенир". На другом аукционе появилась еще одна работа Муане (73x60), масло, холст

david: Может, есть желающие приобрести две картины работы Муане, посвященных путешествию по Кавказу с Дюма? Мне предложили... Картины замечательные (если разрешат, выложу фото)... Все хорошо.... кроме цены....



полная версия страницы